Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

– Зачем вы это написали?

– Мне уже шестой десяток пошел. Нужны деньги на лекарства. А мои прежние книги больше не продаются. Хотя все это, конечно, не оправдание.

– Опубликовали, наверное, в каком-то женском журнале?

– Совершенно верно. Причем им мой рассказ понравился. Просили еще.

– Но ведь можно было опубликовать под псевдонимом.

– Нет, ни в коем случае! – писатель задирает подбородок. – В жизни самое главное – умереть самим собой. Умереть под своим именем. Поэтому если у тебя есть шанс уйти собой – не упускай его.

Комнату сковывает тишина. Писатель недвижим. У него вскинута голова, спина взвинчена. Прямо-таки живой бюст.

– Это ваш совет подрастающему поколению? – наконец спрашиваю я.

Георгий Романович вздыхает и сутулится. Бюст рассыпается.

– В юности, начитавшись Гюго, я мечтал о смерти на баррикадах. До чего прекрасно, думал я, сложить голову под крики героических мужчин и женщин, заглушающие оружейную канонаду. Ведь тогда душа моя навечно сольется с этим криком и пронесется над всем миром. Но годы мои не застали баррикад. Однако душа моя слилась с литературой. В книгах, написанных мною, она нашла свое продолжение. Но в последнее время я стал отчетливо понимать, что бессмертия нет. Подвиг твой забудется, а книги перестанут читать. Поэтому каждый из нас ответственен, в первую очередь, не перед историей, а перед собой. Через дарованный нам век мы обязаны пронести себя и не растерять, а смерть покажет, удалось ли нам это.

Ага, этот Швитке устал нести себя через дарованный ему век и решил скинуть эту ношу, чтобы пожить нормально. Умно.

– Какая глубокая мысль, – говорю я.

Расспрашиваю писателя про его недавний юбилей. Оказывается, встречал он его один. Не отмечал. Лег рано, как обычно. На вопрос, где была его семья в этот праздничный день, Георгий Романович отвечает просто – бывшая супруга проживает в другом городе, а детей у него нет.

Так не пойдет. Напишу, что Георгий Швитке отметил юбилей в окружении собственных книг, которые он считает своими детьми.

Спрашиваю, можно ли пересказать в статье сюжет его нового рассказа, а затем делаю несколько фотографий на телефон.

Ухожу. Чай оставляю недопитым.

Жду на автобусной остановке. Ботинки еще сырые. Переступаю с ноги на ногу.

Из-под пальто доносится телефонный звонок. Достаю мобильный. На экране высвечивается номер главреда. Отвечаю.

– Алло, Женя. Твоя статья стала сенсацией, – тут же заявляет Данил.

– Она ведь еще не опубликована, – теряюсь я.

– Для сенсации публикация не главное.

– И что дальше?

– А дальше ты едешь давать интервью на местном телевидении и радио. Сегодня.

– Думаю, я не готов, – я пытаюсь вспомнить, брился ли сегодня.

– Тебе нужно как можно быстрее стать медийной персоной. Для твоей же безопасности.

По спине словно скатился ком снега.

– Адреса студий я тебе скину. Сразу направляйся туда.

– Я про Швитке не успею сдать материал.

– Какой материал?

– Ну про писателя.

– А, забей. Потом сдашь.

Данил отключается, а я остаюсь ждать уже другой автобус.

К телевизионщикам я приезжаю ближе к вечеру. Они меня тут же обступают, усаживают в кресло и сосредоточенно малюют мне лицо макияжными кисточками. Я не сопротивляюсь. Когда они расступаются, в зеркале я уже не вижу своих синяков под глазами. Кажется, не обошлось и без нанесения помады. Ну зато разбитая губа уже не так заметна.

Ко мне подходит высокая женщина, закрученная в розовый пиджак и юбку. Ее светлые волосы собраны в пучок. Она улыбается и, не умолкая ни на мгновение, что-то объясняет. Я тут же забываю ее слова, но исправно киваю. Запоминаю только, что она и будет вести передачу.

Ведущая цокает каблуками рядом со мной, придерживая за локоть. Будто боится, что я сбегу. Мы доходим до студии, и она усаживает меня в неудобное кресло. Я ерзаю и понимаю, что буду ерзать до конца эфира. Напротив еще одно кресло. Пока пустое.

Ожидание стекает к животу. Пока стекает – холодеет. Вскоре в пупок начинает упираться целый айсберг. Волнение накатывает и откатывает. От этой качки меня начинает мутить. К горлу подступает тошнота.

Успокойся. Это просто комната. Здесь будут только ты, эта блондинка и еще один гость. На камеры не обращай внимания. Какая разница, увидят ли твою щетину через них? Какая разница, заметит ли кто-то, что с тысячи экранов ты лопочешь с разбитой губой? Ведь самих зрителей здесь нет. И это главное. Кстати, когда это ты начал беспокоиться, что тебя услышит куча народа? Ты ведь журналист. Помнишь? Тебе это не впервой.

Я искусствовед.

Нет, сейчас ты журналист. Короче, тебя эта ерунда не должна волновать.

Да, действительно, пошло оно все. Это ведь мой девиз по жизни.

Пока корю себя за глупый страх, в студию заходит какой-то оплывший яппи. В его щекастое лицо вцепились тонкие очки. Брюхо кувыркается в белой рубашке. Пушок на голове прилизан. Видно, что он всеми силами старается соответствовать духу времени. Об этом красноречиво говорит его образ: кеды, рваные джинсы и стильный пиджачок.

Яппи усаживается напротив меня и кивает. Я отвечаю тем же.

В студию забегает ведущая и, обращаясь к камере, приветствует телезрителей. Затем представляет меня. Говорит, что я известный журналист. Ну да бог с ней.

– Здравствуйте, – обращаюсь я к пустоте за камерой.

Яппи оказывается главным куратором выставки Максимова. Ну что же. Раскатал Максимова, раскатаю и этого.

Ведущая начинает с вопроса не про выставку, а про мое увольнение. Интересуется, почему меня выдворили на улицу сразу после перепалки с Максимовым. Я отвечаю, что не сошелся с начальством во взглядах касательно методов работы.

Тогда ведущая уточняет, не возникли ли эти расхождения во время работы над статьей, посвященной выставке. Я соглашаюсь с тем, что отчасти это так.

После этого у меня интересуются, выйдет ли статья в свет, а затем просят вкратце ее пересказать. Чем больше я пересказываю, тем сильнее морщится яппи.

Следующий вопрос обращен как раз к нему. Ведущая интересуется репутационным ущербом. Куратор отмахивается и говорит, что понимающие люди не обратили никакого внимания на мнение человека с улицы. После этих слов яппи, конечно, извиняется и уточняет, что имел в виду «человека, лишенного специальных познаний».

Я возражаю и напоминаю про свое образование, на что куратор кисло улыбается.

– Я извиняюсь, но корочка ведь ничего не говорит о квалификации человека.

И чего этот яппи постоянно извиняется?

– Многие известные художники не имеют специального образования, но их работы признаны шедеврами. А есть множество специалистов с дипломами, которые явно до конца не разобрались в современном искусстве, раз допускают высказывания, подобные тем, что позволил себе