Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

Здесь живет Сом. Его считают предводителем оставшихся людей.

Евгений:

А почему Сом?

Айлин:

Многие думают, что назвали его так из-за усов, но на самом деле у него просто фамилия Сомиков.

Евгений:

А зачем мы пролезли через шкаф? Нельзя было дойти прямо до его квартиры?

Айлин:

Не получилось бы. Мы обвалили лестницу в этом подъезде.

*За закрытой дверью послышались скрежет и стук. Когда она открылась, через порог переступил мужчина в рыбацком балахоне. Он был лысый, но с пышными темными усами. Увидев меня, он сказал, что гостей сегодня не ждал. Однако тут же добавил, что всегда им рад. Затем он подошел к тебе, представившись Андреем, а после посетовал на привязавшуюся к нему кличку*

Евгений:

*Я представился в ответ, и мы пожали друг другу руки*

Айлин:

*Сом закрыл за нами дверь, положив две балки на торчащие из стены загнутые штыри, и провел в обширную комнату. Мы уселись на скрипящий диван, а Сом подтащил стул и уселся напротив.

Я рассказала ему, как мы нарвались на масок, из-за чего не успели добраться до меня. Он вздохнул и сообщил, что на днях маски выловили еще двух человек. Случилось это в супермаркете, куда бедняги наведались за провизией. Упомянув про съестное, Сом тут же вскочил и выбежал из комнаты. Из коридора послышалось бряканье. Вернулся он с полотенцем на плече и позвал к столу.

На кухне Сом вывалил перед нами салат из свежих овощей. А еще каждому досталось по стейку*

Евгений:

Откуда здесь свежие овощи и стейки?

Айлин:

Это одна из загадок этого места. В супермаркетах всегда можно найти свежие продукты.

Евгений:

А здесь не так уж и плохо жить.

Айлин:

*Как только ты это сказал, с улицы донеслось протяжное завывание*

Да, только вот уснуть порой сложно.

Евгений: Что это?

Айлин:

Это Зверь. Чудовище на побегушках Анны.

Евгений:

Если в супермаркетах можно найти выпивку, то и это можно пережи…

Звонок в дверь вгрызается в текст.

Кто это? Может, Таня забыла ключи дома? Или ФСБ? Твою мать…

На цыпочках подхожу к двери и заглядываю в глазок. Но вместо красных корочек вижу сына профессора. «Коля», – вспоминаю я.

– Здарова, – кивает он, как только я открываю дверь. – Мне батя сказал, что тебя фээсбэшники прессанули. А еще он сказал, что у тебя похмелье. Пошли посидим где-то.

От неожиданности я соглашаюсь. Запускаю его в прихожую, запоздало вспомнив, что он только вернулся с зоны. Не слишком ли опрометчиво? Прошу немного подождать. Возвращаюсь к ноутбуку. Читаю последнее сообщение:

«Пока ты усердно чавкал, доедая салат, мы с Сомом вернулись в большую комнату и о чем-то с ним переговаривались полушепотом».

В ответ на него пишу следующее:

«За прошедший день я так устал, что от сна меня не удержали ни соблазн узнать, о чем вы там шептались, ни завывание твари за окном. Пройдя в дальнюю комнату, я обнаружил кровать. Рухнув на нее, я тут же заснул».

Отправив сообщение, я захлопываю ноутбук. Поспешно одеваюсь и возвращаюсь к Коле, пока тот не догадался, что рядом в сумке лежит кошелек.

Минуем тихую улочку и выпрыгиваем на главный проспект. Впереди моргает зеленый и загорается красный. Торопливо проскакиваю через перекресток и оборачиваюсь. Коля не спеша идет сзади. Смотрит прямо и молчит. Кажется, что я ему и не нужен, хотя дорога известна только мне.

– А что в кругу семьи не пьется? – удивляюсь я, когда Коля догоняет меня.

– С отцом поругались, – объясняет Коля.

– Ты же только приехал!

– Нам много времени для этого не надо.

Я киваю, хоть и не могу представить, как Аркадий Петрович ругается. Но это меня не касается.

– Просто он разрушал ту страну, за которую я сел, – все же поясняет Коля.

– Ты про совок?

– Про него.

Еще раз оглядываю парня. Старше он меня не намного. Гораздо младше того возраста, который я ему накинул при встрече. Просто молодость его ощетинилась и зыркает упрямым, мужским взглядом.

– Как же ты мог сесть за совок? – мне становится действительно интересно.

– Хотел вернуть украденную Родину, – Коля усмехается.

В голове щелкает.

– Ты нацбол? Сел за экстремизм?

Коля резко кивает. Больше похоже, будто он хочет клюнуть пешехода впереди своим острым носом.

Глупо было переживать за кошелек в сумке…

Заходим в бар. В этот раз он набит. Коля замирает у порога. Глаза его растерянно мечутся из стороны в сторону. Отвык, значит, от толкотни. Я киваю на дальний угол барной стойки. Проталкиваемся и садимся. Коля смотрит на бесчисленные разноцветные бутылки, явно не понимая, зачем их здесь так много. Вся его колючая хмурость вдруг облетает. Остается голая растерянность. Под ночным небом Коля каждым своим шагом разрубал размеренную, устоявшуюся жизнь города, а здесь он вдруг присмирел. Я словно приручил хищника. Свободолюбивый зверь вдруг начал нуждаться во мне.

Прошу подождать и сам покупаю нам по бутылке пива.

– Сколько я должен? – спрашивает Коля и шарит у себя под курткой.

– Забудь, – самоотверженно отвечаю я. – Ну, будь здоров.

Мы чокаемся и пьем.

В благодарность Коля рассказывает, как сел. Вместе с товарищами по партии они захватили местное отделение Центрального банка. Забаррикадировавшись, нацболы высыпали из окна листовки, в которых клеймили банкиров за работу на Запад. Затем они сорвали триколор, а на его место водрузили красный флаг с серпом и молотом. К тому времени здание оцепил ОМОН. Вскоре начался штурм. Ребята сопротивлялись. В ходе обороны Коля разбил нос одному из «псов режима». Поэтому в застенках его продержали дольше всех.

– Ты был готов к тюрьме? – интересуюсь я.

– Если честно, я боялся. Но, побывав там, я уже ничего не боюсь.

Кроме высоких цен на пиво, видимо.

– Там такие же люди. С ними можно ужиться. Они такие же, как и на воле. Просто свернули не туда, оступились. Главное – соблюдать негласные договоренности. Они похожи на библейские заповеди – не убий, не кради, помогай ближнему своему. И, конечно, не сотрудничай с администрацией. Там она сродни Дьяволу – так же искушает и мучает. Больше всего я страдал от бездеятельности. В особенности трудно было в СИЗО. Меня кинули в крохотную камеру. Помимо меня там уже сидело пять человек. На каждого из нас приходилось примерно три с половиной квадратных метра. Я специально считал. Говорю же, делать было нечего. И на этих метрах я просидел полтора года. Подтянул за