Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

чьи хоругви, надувшись парусом, внезапно погружались в тень. Вновь показалось бледное пятно – группа Дочерей Девы Марии, вошедших с ангельским пением. Всё новые группы вливались в собор, центральный неф медленно заполнялся, мужчины справа, женщины слева. Но вот окончательно стемнело, вдали на площади засверкали искры, сотни движущихся огоньков, и настал черед духовенства, несшего зажженные свечи – собор вбирал в себя двойной ряд желтоватых огоньков. Шествие казалось бесконечным, свечи несли семинаристы, отдельные приходы, соборный причт, певчие, затянувшие антифон, каноники в белых стихарях. И вот мало-помалу засветился весь собор, наводненный этим пламенем, усеянный сотнями звезд, как августовское небо.

Два стула были свободны, и Анжелика встала с ногами на один из них.

– Слезай, – сказала Юбертина, – это запрещено.

Но Анжелика не собиралась уступать.

– Но почему нельзя? – спокойно возразила она. – Я хочу посмотреть… О, как красиво!

В конце концов она убедила мать, и та встала на другой стул.

Теперь уже весь собор пылал огнями. Это скопление движущихся свечей отражалось под приземистыми сводами боковых нефов, в капеллах, вспыхивая в стекле раки или в золоте скинии. Лучи даже проникали и в обход апсиды, и в склепы крипты. Сияние охватило хоры и пылающий алтарь, резные дубовые кресла, подчеркивая темные узоры старинной решетки. А неф взмывал еще выше, от тяжелых приземистых колонн, поддерживающих арочные своды, к пучкам мелких, утончавшихся кверху колоннок, расцветавших среди остроконечных сводов стрельчатых арок, разлетом веры и любви, подобным самому сиянию света.

Но к шороху шагов и скрипу стульев добавилось тихое позвякивание кадил. И тут загремели трубы органов, мелодия перелилась через край, взметнувшись громовым раскатом к сводам. Монсеньор все еще оставался на площади, а статую святой Агнессы в этот момент клирики внесли в апсиду, ее лицо в сиянии свечей предстало умиротворенным, она словно радовалась, что может вновь погрузиться в четырехсотлетнюю грезу. Наконец появился епископ, по-прежнему державший в накрытых палантином руках дароносицу со Святыми Дарами, перед ним несли посох, а за ним митру. По центральному нефу проплыл балдахин, остановившись перед узорной решеткой хоров. Возникла заминка, и епископ на мгновение приблизился к сопровождавшим.

С тех пор как вслед за причетником, несшим митру, вновь показался Фелисьен, Анжелика не сводила с него глаз. Он стоял справа от балдахина; и в этот момент в ее поле зрения одновременно попали седая голова монсеньора и белокурая – юноши. Она зажмурилась от яркой вспышки и, стиснув руки, воскликнула:

– О монсеньор, сын монсеньора!

Она нечаянно выдала свою тайну. Этот возглас вырвался у нее непроизвольно, неожиданно обретенная уверенность пришла вместе с внезапным осознанием их сходства. Возможно, в глубине души она уже знала это, но не осмелилась бы сказать, тогда как сейчас догадка вырвалась наружу, ошеломив ее. Воспоминания множились и, столкнувшись с реальностью окружающего, возвращались, вторя ее возгласу.

Юбертина, захваченная врасплох, пробормотала:

– Этот мальчик – сын монсеньора?..

Люди вокруг них переглядывались. Они знали Юберов, восхищались ими – матерью, все еще очаровательной в своем простом льняном платье, и грациозной, прелестной как ангел дочерью, в белом шелковом платье. Они стояли на стульях, привлекая к себе внимание, и обе были так прекрасны, что глаз не отвести.

– Ну конечно, голубушка, – сказала матушка Ламбалье, оказавшаяся рядом в толпе, – это сын монсеньора! Такой красивый молодой человек, и притом богатый, о, настолько богатый, что, если бы захотел, мог бы купить весь город. У него миллионы, миллионы!

Юбертина побледнела.

– Вы слышали эту историю? – продолжала старая нищенка. – Его мать умерла в родах, и именно тогда маркиз Откёр принял сан. А теперь он решил призвать сына к себе… Фелисьен Седьмой, маркиз Откёр, ну вылитый принц!

Юбертина скорбно прижала руки к груди. А Анжелика сияла, радуясь сбывшейся мечте. Она совсем не удивилась, ведь она знала, что он и должен быть самым богатым, самым красивым, самым знатным; но ее радость была безудержной и неподдельной, ее не тревожили возможные препятствия, ей даже в голову не приходило, что они могут возникнуть. Наконец-то он открылся ей, тоже вверяя себя. Струился золотой свет свечей, орган воспевал пышность их обручения, из глубины легенд царственно воскресал род маркизов Откёр: Норберт I, Иоанн V, Фелисьен III, Иоанн XII; и, наконец, последний, Фелисьен VII, повернувший к ней свою белокурую голову. Это потомок братьев Девы Марии, владетельный сеньор, прекрасный Иисус, явивший себя во славе, рядом со своим отцом.

Фелисьен улыбался ей, и она не заметила гневного взгляда монсеньора, недовольного тем, что она стоит на стуле, возвышаясь над толпой, раскрасневшаяся, гордая и страстная.

– Ах, бедное дитя мое, – выдохнула в отчаянии Юбертина.

Но капелланы и причетники уже выстроились справа и слева, и протодиакон, приняв из рук монсеньора Святые Дары, возложил их на алтарь. Это было заключительное благословение, певчие затянули Tantum ergo mugi[86], в кадильницах курился ладан. Внезапно воцарилась молитвенная тишина. И вот посреди пылающего огнями собора, переполненного духовенством и мирянами, под парящими в вышине сводами, монсеньор вернулся к алтарю, взял в обе руки большое золотое солнце и троекратно взмахнул им в воздухе, медленно осеняя присутствующих крестным знамением.

IX

В тот вечер, возвращаясь из церкви, Анжелика подумала: «Я скоро увижу его: он будет в саду Марии, и я спущусь к нему». Их взоры назначили эту встречу.

Обычно в доме ужинали не раньше восьми вечера на кухне. Юбер, взволнованный этим праздничным днем, говорил один. Юбертина была напряжена и едва отвечала мужу, не отрывая глаз от Анжелики; та ела с большим аппетитом, но в своей мечтательной задумчивости вряд ли сознавала, что именно она подносит ко рту. И Юбертина, глядя на чистый лоб дочери, как сквозь прозрачное стекло, ясно видела, как текут ее мысли.

В девять часов в дверь кто-то неожиданно позвонил. Юберы удивленно переглянулись. Это был аббат Корниль. Несмотря на усталость, он зашел сказать им, что монсеньор восхищен их старинными вышивками:

– Да, он говорил об этом при мне. Я знал, что это вас обрадует.

Анжелика, отвлекшаяся при упоминании епископа, снова погрузилась в размышления, как только разговор перешел к обсуждению процессии. Немного погодя она поднялась.

– Куда ты? – спросила Юбертина.

Анжелику удивил этот вопрос, как будто она сама не знала, как на него ответить.

– Матушка, я поднимусь к себе, я очень устала.

Несмотря на благовидный предлог, Юбертина угадала истинную причину – Анжелике хотелось побыть наедине со своим счастьем.

– Подойди и поцелуй меня.

Обняв дочь, Юбертина почувствовала, что та дрожит. И ее поцелуй едва коснулся щеки – в отличие от