Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Она быстро оделась, чтобы спуститься вниз. Именно в этот день, 28 июля, процессия во славу Чуда должна была пройти по улицам Бомона. И каждый год в этот день вышивальщики отмечали свой праздник: они не брали в руки иголку, а целый день украшали дом в соответствии с традицией, которая вот уже четыреста лет передавалась от матери к дочери.

Анжелика пила кофе с молоком, спеша заняться украшениями.

– Мама, нужно достать их, посмотреть, в порядке ли они.

– Спешить некуда, – отвечала Юбертина своим безмятежным голосом. – Мы вывесим их ближе к полудню.

Речь шла о семейной реликвии – трех замечательных старинных вышивках, которые Юберы бережно хранили и доставали раз в год, в день, когда проходила процессия. Накануне, согласно обычаю, аббат Корниль обошел дом за домом, чтобы сообщить жителям, по каким улицам понесут статую святой Агнессы и пройдет епископ со Святыми Дарами. Вот уже более четырех столетий этот маршрут оставался неизменным: статую выносили через врата Святой Агнессы, потом шли по улице Орфевр, через Главную и Нижнюю улицы; затем, обойдя новый город, возвращались по улице Маглуар на Соборную площадь к главному входу в собор. На пути следования этой процессии жители усердно украшали окна домов, вывешивали наружу богатейшие ткани, усыпали мощенную булыжником мостовую лепестками роз.

Анжелика успокоилась, только когда ей разрешили достать вышивки из ящика, где они пролежали весь год.

– С ними ничего не случилось, всё в порядке! – в восторге шептала она.

Она осторожно сняла тонкую бумагу, в которую были завернуты вышивки, все три сцены были посвящены Мадонне: Дева Мария встречает Ангела; плачет у подножия креста Господня; возносится на Небо. Вышивки, созданные в пятнадцатом веке, были сделаны разноцветным шелком на золотом фоне, они прекрасно сохранились, и семья вышивальщиков, очень гордившаяся ими, не раз отказывалась от предложений продать их за большие деньги.

– Матушка, можно я сама их повешу?!

Это было непростое дело. Юбер все утро очищал старый фасад. Он насадил метлу на длинную палку и смел пыль с деревянных щитов цокольного этажа, обложенных кирпичом, и выше, вплоть до балок мансарды; затем с помощью губки вымыл каменный фундамент, а также все секции лестничной башенки, до которых смог дотянуться. Теперь можно было повесить вышивки на привычные места. Анжелика прицепила их за кольца на издавна предназначенные для этого гвозди: Благовещение – под левым окном, Успение – под правым; что касается Голгофы, то ее место было над большим окном первого этажа, и ей пришлось принести лестницу, чтобы повесить это панно. Она уже украсила окна цветами, и с золотом и шелком вышивок, сияющих в лучах солнца прекрасного праздничного дня, старое жилище словно вернулось в далекие дни своей молодости.

После обеда на улице Орфевр царило оживление. Чтобы переждать сильную жару, процессия проходила после пяти вечера; но уже с полудня город прихорашивался. Напротив Юберов золотых дел мастер украсил стены своего дома небесно-голубыми драпировками, обшитыми серебряной бахромой; тогда как владелец расположенной по соседству свечной лавки позаимствовал хлопчатобумажные занавеси, снятые с алькова, которые в ярком свете дня казались кроваво-красными. У каждого дома были свои цвета, в ход шли любые ткани вплоть до прикроватных ковриков, и все это разноцветье трепетало в утомленном дыхании жаркого дня. Приодетая таким образом улица в своем ярком веселом обличье превратилась в праздник под открытым небом. Повсюду люди сталкивались друг с другом, громко переговариваясь, тащили кипы тканей, карабкались на стремянки, забивали гвозди, кричали. Особенно шумно было возле установленного на углу Главной улицы временного алтаря, вокруг которого сновали местные женщины, стремясь поскорее расставить вазы и канделябры.

Анжелика побежала туда, чтобы предложить два подсвечника в стиле ампир, которые обычно украшали камин в гостиной. С самого утра она трудилась не покладая рук, но, переполненная внутренней радостью, ощущала не усталость, а подъем. Когда она с развевающимися на ветру волосами примчалась обратно, чтобы наполнить корзину лепестками роз, Юбер в шутку заметил:

– Ты так хлопочешь, будто это день твоей свадьбы. Так это ты, что ли, выходишь замуж?

– Ну да, я! – весело ответила она.

Юбертина, в свою очередь, с улыбкой предложила:

– Что же, раз дом уже украшен, нам не мешало бы подняться наверх и одеться.

– Сейчас, матушка… Ну вот, я наполнила корзинку.

Она обрывала последние лепестки с роз, которые приберегла, чтобы разбрасывать перед епископом. Дождь благоуханных лепестков сыпался с ее тонких пальцев в легкую корзинку. Анжелика скрылась в проеме узкой лестницы, ведущей в башенку, со смехом бросив:

– Бегу! Сейчас я стану прекрасной, как звезда!

День клонился к вечеру. Теперь лихорадочное оживление в верхнем городе утихло, улицы, где наконец все было готово, замерли в ожидании, приглушенно переговариваясь. Полуденная жара на закате уменьшилась, и с бледных небес меж тесными рядами домов спадали лишь теплые прозрачные тени, исполненные нежной безмятежности. Весь старый город погрузился в созерцание, словно став продолжением собора. Только за рекой шумели станки: в кварталах нового города, выросших на берегу реки Линьоль, фабрики не прекращали работу, пренебрегая старинным церковным праздником.

В четыре часа на северной башне зазвонил большой колокол, тот самый, звон которого отдавался эхом в доме Юберов; и в тот же момент на пороге появились Анжелика и Юбертина. Последняя была в платье из небеленого льна со скромной кружевной отделкой, но ее фигура с плавными окружностями бедер выглядела так молодо, что она казалась старшей сестрой своей приемной дочери. Анжелика надела платье из белого шелка; и больше ничего – никаких украшений, ни серег, ни браслетов на запястьях, только обнаженные руки и шея, только ее атласная кожа в обрамлении легкой ткани. Она напоминала распускающийся бутон. Незаметный гребень, которым она наспех закрепила волосы на затылке, едва удерживал завитки ее непокорных, высвеченных солнцем белокурых волос. Анжелика, чистая и горделивая в своей прелестной простоте, была прекрасна, как утренняя звезда.

– Ой, уже звонит колокол, – сказала она, – значит монсеньор покинул епископский дворец.

Колокол продолжал звонить, и его раскаты возносились ввысь, в дивную чистоту неба. Юберы сидели у распахнутого настежь окна на первом этаже, женщины облокотились на подоконник, а глава семьи стоял позади них. Это были их привычные места, отсюда они могли первыми увидеть зажженные свечи процессии, покидающей собор.

– А где моя корзинка? – спохватилась Анжелика.

Юбер передал ей корзинку с лепестками роз, и она прижала ее к груди.

– О этот звон… – снова пробормотала она. – Кажется, он нас раскачивает!

Домик Юберов вибрировал в раскатах колокольного звона; улица и весь квартал, охваченные этой дрожью, застыли в ожидании – лишь драпировки на