Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

не страдал, так больно сознавать, что тебя не любят! Я готов потерять все до последнего гроша, быть нищим, умирать с голоду, болеть. Но я не могу провести еще день, испытывая эту всепожирающую боль в сердце, твердя себе, что вы меня не любите… Будьте же милосердны, пощадите меня…

Она слушала его молча, преисполненная жалости, но счастливая.

– Как вы прогнали меня сегодня утром! Мне казалось, что вы стали лучше относиться ко мне, что вы поняли. А вы повели себя так же равнодушно, как в первый день, – вы обращались со мной как с первым встречным, сурово напоминая о низменных житейских делах… Спотыкаясь, я спустился по лестнице и выбежал на улицу, боясь разрыдаться. Потом, когда я уже добрел до дома, мне показалось, что стоит закрыть за собой дверь, и я задохнусь… И я бежал куда глаза глядят, не разбирая дороги, бродил по полям, по каким-то тропинкам. Уже стемнело, а я все шел и шел. Но страдание не отпускало, оно глодало меня изнутри. Тот, кто любит, беззащитен перед любовью… Видите?! Именно сюда вы вонзили нож, и он погружался все глубже.

Он долго жаловался, вспоминая свои горькие переживания:

– Я несколько часов лежал в траве, поверженный горем, как вырванное с корнем дерево… И ничто, кроме вас, не существовало. Мысль о том, что у меня не будет вас, убивала меня. Я не чувствовал ни рук ни ног, мной овладело безумие… И именно поэтому я вернулся. Я не понимал, куда иду, как очутился в этой комнате. Простите меня, я мог бы не сдержаться и выломать двери, мог бы средь бела дня влезть к вам в окно…

Лицо Анжелики было в тени. Он стоял на коленях в лунном свете, поэтому не мог видеть ее, побледневшую от раскаяния и нежности, растроганную до такой степени, что она не могла вымолвить ни слова. Он подумал, что она по-прежнему равнодушна к нему, и молитвенно сложил руки:

– Это было так давно… Однажды вечером я увидел вас здесь, у этого окна. Мне трудно было рассмотреть ваше лицо, виделось лишь смутное белесое пятно, и все же я увидел вас, смог представить, какая вы есть. Но я очень боялся, бродил по городу ночами, не находя в себе смелости встретиться с вами средь бела дня… И потом, мне нравилась эта таинственность, какое счастье – мечтать о вас как о незнакомке, с которой я никогда не встречусь. Позже я узнал, кто вы, – и я больше не мог противиться желанию знать, обладать своей мечтой. И вот тогда у меня словно началась горячка. И с каждой встречей усиливалась. Вы помните первую нашу встречу – на пустыре, в то утро, когда я осматривал витраж? Я никогда еще не чувствовал себя так неловко, вы смеялись надо мной и были правы, я был смешон… А потом я напугал вас, моя неуклюжесть лишь усиливалась, я зачем-то преследовал вас, когда вы посещали бедняков. Но я уже был не волен над собой, я сам изумлялся своим поступкам и страшился их… Когда я появился у вас, чтобы заказать митру, меня будто толкала какая-то сила, потому что сам я ни за что не посмел бы, я был уверен, что не нравлюсь вам… Если бы вы только знали, как я страдаю! Пусть вы меня не любите, но позвольте мне любить вас. Можете быть какой угодно – холодной, злой, я буду любить вас такой, какая вы есть. Я молю: позвольте лишь видеть вас, не питая никаких надежд, ради единственной радости быть здесь, у ваших ног!

Он молчал, дрожа, теряя мужество от мысли, что не может подыскать никаких доводов, способных тронуть ее. И не видел, что она улыбается, не может сдержать улыбку. Ах, милый юноша, как он наивен и увлечен, в его мольбе звучит голос возрожденного страстного сердца, в преклонении перед ней как перед самой заветной мечтой своей! Подумать только, а ведь она силилась заставить себя больше не встречаться с ним, а потом поклялась тайно любить его, чтобы он даже не узнал об этом!

Воцарилась тишина; святые не могут запретить такую любовь. За спиной Фелисьена по плиточному полу пробежала чуть дрогнувшая волна лунного света. Невидимый палец прижался к губам Анжелики, чтобы снять с нее клятву, – несомненно, это была ее святая покровительница. Теперь она могла говорить – то, что витало вокруг нее, нашептывало ей сильные и нежные слова:

– Ах да, я помню, помню…

Фелисьена тотчас захватила музыка этого голоса, чье очарование так сильно действовало на него, что его любовь возрастала от одних этих звуков.

– Да, я помню, как вы появились ночью… Первые несколько вечеров вы были так далеко, что я не могла понять, откуда доносится едва слышный звук ваших шагов. Потом я поняла, что это вы, увидела вашу тень, и вот наконец однажды, в дивной ночи, такой как эта, вы показались в ярком свете луны. На темном фоне медленно возник ваш силуэт, вы оказались именно таким, каким я столько лет мечтала вас видеть… Помню, я не могла сдержать смех, когда вы бежали, пытаясь спасти унесенную ручьем рубашку. Помню, как сердилась на вас, вы отнимали у меня бедняков, я пыталась им помочь, а вы давали им столько денег, что я выглядела просто скупердяйкой. Я помню, как мне было страшно в тот вечер, когда пришлось убегать от вас босиком по траве… Да, я помню, все помню…

Ее хрустальный голос чуть дрогнул от волнения, вызванного этим последним воспоминанием, будто вновь прозвучало «Я люблю вас», овеяв ее лицо. И он с восторгом слушал ее.

– Да, это правда, я вела себя гадко. Но когда не знаешь, что делать, ведешь себя так глупо! Делаешь то, что положено, боишься, что стоит повиноваться своему сердцу, и ты окажешься виновной. Но как я потом раскаивалась, как мне было больно, что вы страдаете! Если бы я попыталась объяснить это, то, наверное, не смогла бы. Когда вы принесли свой рисунок святой Агнессы, я так обрадовалась, что смогу выполнять работу для вас. Я понимала, что смогу видеть вас каждый день, но изображала равнодушие, будто пытаясь прогнать вас. Может, нам просто хочется быть несчастными? Я была бы рада приветствовать вас с распростертыми объятиями, но во мне живет другая женщина, которая бунтует, боится и не доверяет вам, которой нравится мучить вас неопределенностью, словно испытывает к вам какую-то непонятную давнюю претензию, а в чем причина, она забыла. Порой я