Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

лишь за счет вышивания, ей нужно зарабатывать на жизнь. Через два дня он совсем упал духом и принялся вновь бродить по пустырю, ему необходимо было видеть Анжелику. Но она больше не выходила из дома, даже не показывалась в окне. А он твердил себе: пусть она равнодушна к нему, пусть думает лишь о выгоде, но он-то любит ее с каждым днем все сильнее, как любят в двадцать лет, без причины, по случайной прихоти сердца, ради одной лишь радости и боли любить. Стоило однажды вечером увидеть ее, и все было решено: только она и никто больше; какая бы она ни была, плохая или хорошая, красивая или невзрачная, бедная или богатая, он умрет, если не добьется ее. На третий день его страдания стали невыносимыми, и, несмотря на клятву забыть Анжелику, он вернулся к Юберам.

Он позвонил в дверной колокольчик, ему вновь открыл Юбер и, выслушав сбивчивые объяснения юноши, решил снова отправить его в мастерскую.

– Дочь моя, этот господин хочет разъяснить тебе некоторые вещи, которые я не очень хорошо понял.

Тогда Фелисьен, запинаясь, выдавил:

– Если вас не затруднит, мадемуазель, я бы хотел сам посмотреть… Дамы рекомендовали мне лично проследить за работой… Если, конечно, я не помешаю…

Анжелика при виде юноши почувствовала, как сердце бешено забилось, у нее перехватило дыхание. С трудом она успокоилась; кровь даже не прилила к щекам, и очень спокойно, с безразличным видом она ответила:

– О, я не возражаю, сударь. Я могу работать что одна, что на людях… Рисунок – ваш; естественно, вам и следить за его исполнением.

Смущенный Фелисьен не решился бы сесть, если бы не поощрительный знак Юбертины, которая вежливо улыбнулась хорошему заказчику. Она тут же вернулась к работе, склонившись над станком, где вышивала готический орнамент на задней части митры. Юбер только что снял со стены готовую, проклеенную хоругвь, которая сохла там два дня, и теперь собирался убрать распялку. Никто не произносил ни слова, вышивальщики работали, как будто в мастерской не было посторонних. И молодой человек немного успокоился в этой тишине. Пробило три часа, тень от собора уже вытянулась, в настежь распахнутое окно проникал мягкий полусвет. В этот час для маленького прохладного и зеленого домика у подножия колосса уже начинались сумерки. Донесся легкий звук шагов по мостовой – девочек из монастырского пансиона вели к исповеди. В мастерской и старинные инструменты, и старые стены – все, что оставалось там неизменным, казалось, спало вековым сном и излучало прохладу и спокойствие; ровный свет падал из окна на станок, над которым склонились тонкие профили вышивальщиц в желтовато-коричневом отблеске золота.

– Мадемуазель, я хотел сказать вам, – начал Фелисьен, смущаясь и чувствуя, что нужно как-то оправдать свой приход, – я хотел сказать вам, что для волос лучше выбрать золото, а не шелк.

Она подняла голову. Смешинка в ее глазах дала понять: если он пришел лишь с этим советом, то не стоило беспокоиться. И она снова склонилась над работой, ответив с нежной усмешкой:

– Ну конечно, сударь.

Как глупо, он только теперь заметил, что она как раз вышивает волосы Агнессы. Перед ней лежал сделанный им рисунок, но уже подкрашенный акварелью, оттененный золотом, с мягкостью тона выцветших старинных миниатюр из Часослова. И она копировала это изображение с терпением и мастерством художника, вооружившись лупой. Наметив приблизительный контур на туго натянутом белом атласе, подбитом полотном, Анжелика плотно покрыла изображение золотыми нитями слева направо, просто закрепляя их по краям. Затем, используя эти нити в качестве утка, расправляла их кончиком иглы, отыскивая под ними рисунок, и, следя за этими линиями, поперек простегивала золотые нити шелковыми стежками, подбирая нужные оттенки. В затененных местах шелк полностью скрывал золото; в полутени стежки располагались все реже и реже; а блики были сделаны из одного только золота, оставленного непокрытым. Это и была вышивка чистым золотом, золотая основа, расшитая шелком, картина из переливающихся красок, словно согретая изнутри таинственным свечением.

– Ах! – вдруг заговорил Юбер, который начал освобождать хоругвь, распуская стягивавшие ее веревочки. – Тот давний шедевр тоже был из чистого золота… Как записано в уставе гильдии, вышивальщица должна была сделать «единую фигуру из чистого золота, в половину трети высоты…». Анжелика, вас приняли бы в гильдию.

И вновь воцарилась тишина. Анжелике пришла в голову та же идея, что и Фелисьену: чтобы вышить волосы Агнессы, следовало отступить от правил и не использовать шелк, а вышивать золотом по золоту; и она пустила в ход десять иголок с золотыми нитями разных оттенков, от темно-красного, как тлеющие угли, золота до бледно-желтого золота осенних лесов. От ворота до лодыжек Агнесса была окутана потоком золотых волос. Он струился от затылка, плотно закрывал поясницу, переливался впереди, через плечи, двумя волнами, которые, соединяясь на шее, стекали к ногам. Чудо-волосы, сказочное руно, с огромными локонами, теплое и живое платье, благоухающее целомудренной наготой.

Целый день Фелисьен смотрел, как Анжелика вышивает локоны, двигаясь по направлению завитков, он неотрывно наблюдал, как под ее иглой растут и вспыхивают волосы Агнессы. Этот водопад вьющихся волос производил на него глубокое впечатление. Юбертина, пришивая пайетки, прикрепляла сверху крупинку золота; время от времени она поворачивалась, чтобы бросить поврежденную пайетку в шлифовку, и окидывала Фелисьена спокойным взглядом. Юбер выдернул бечевки и, развернув хоругвь, аккуратно сложил ее. Все молчали, что усиливало смущение Фелисьена. Наконец он понял, что следует проявить благоразумие и удалиться, поскольку он не мог припомнить ни единого заготовленного замечания насчет вышивки.

Он встал, пробормотав:

– Я вернусь… Мне не удалось как следует передать на рисунке все очарование ее лица, так что вам могут понадобиться мои указания.

Анжелика спокойно посмотрела на него своими большими ясными глазами:

– Нет-нет, вы хорошо нарисовали… Но возвращайтесь, сударь, возвращайтесь, если вас беспокоит, как получается митра.

Он ушел, радуясь полученному разрешению и разочарованный ее холодностью. Она не любит его и никогда не полюбит, это совершенно ясно. Тогда какой смысл возвращаться? Но и назавтра, и в последующие дни он продолжал наведываться в прохладный дом на улице Орфевр. Часы, проведенные вне мастерской, были для него ужасными, наполненными опустошительной внутренней борьбой, терзаниями и сомнением. Он обретал покой только рядом с юной вышивальщицей, мирясь с тем, что не угоден ей, готовый стерпеть все, лишь бы она была рядом. Он приходил каждое утро, говорил о работе, садился у станка, как будто его присутствие было необходимо; и ему было приятно видеть тонкий, неподвижный профиль Анжелики, купающийся в светлом ореоле ее волос, следить за проворной работой ее маленьких, гибких рук,