Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

class="p1">Анжелика и Фелисьен бросились за бельем. Она поймала воротничок у самого ручья. Он уже держал две манишки, залетевшие в заросли крапивы. Поштучно собрали манжеты. Но трижды, пробегая мимо, она задевала его развевающимися складками юбки, и каждый раз у него замирало сердце, а лицо заливалось краской. В свою очередь, он столкнулся с Анжеликой, подпрыгнув, чтобы поймать последний платок, который ускользнул от нее. Она остановилась, пытаясь отдышаться. Смех сменился смятением, она больше не смеялась, не подшучивала над этим высоким, наивным и неуклюжим парнем. Что изменилось, почему веселье вдруг сменилось слабостью и блаженной истомой? Когда он протянул ей платок, их руки случайно соприкоснулись. Они вздрогнули и растерянно посмотрели друг на друга. Она отпрянула и несколько секунд медлила в смятении, не зная, что предпринять в постигшей ее необычайной катастрофе. И вдруг в панике обратилась в бегство, прижимая к себе собранные мелочи и бросив все остальное белье.

Фелисьен попытался удержать ее.

– О, пожалуйста… Прошу…

Ветер усиливался, перехватывая дыхание. В отчаянии он смотрел, как она бежит, словно ее уносит вихрем. Анжелика бежала, бежала среди белых простыней и скатертей, под косыми лучами заходящего бледно-золотого солнца. Тень собора, казалось, накрыла ее. Девушка не оглядываясь направилась к садовой калитке. Но, открывая ее, она порывисто обернулась, не желая, чтобы он подумал, будто она рассердилась на него. И, смутившись, крикнула:

– Спасибо! Спасибо!

Неужто она благодарила его за то, что он помог ей собрать белье? Она исчезла, закрыв калитку. И он остался один посреди пустыря, под сильными порывами бодрящего ветра, разогнавшего облака на небе. Вязы епископского дворца шумно раскачивались, чей-то голос гулко разносился по террасам и контрфорсам собора. Но Фелисьен различал лишь легкий трепет чепчика, зацепившегося за ветку сирени, как белый букетик, – это был ее чепчик.

С этого дня каждый раз, когда Анжелика открывала окно, она видела Фелисьена внизу, в саду Марии. У него был прекрасный предлог – починка витража, он дневал и ночевал там, но работа не продвигалась ни на йоту. Он проводил целые часы, пристроившись за кустом или лежа в траве, сквозь листья наблюдая за происходящим. Как приятно было утром и вечером обмениваться с ним улыбками. Анжелика была счастлива, больше ей ничего и не надо было. Следующая стирка предстояла лишь через три месяца, и до тех пор вход в сад оставался закрытым. Но раз они могут видеть друг друга каждый день, то эти три месяца пролетят так быстро! И потом, разве может быть большее счастье, чем такая жизнь: весь день ждать вечерней улыбки, всю ночь утренней? При первой встрече Анжелика поведала ему все: свои привычки, вкусы, маленькие сердечные тайны. Ее молчаливого собеседника звали Фелисьен, больше она о нем ничего не знала. Может, так и должно быть: женщина отдает себя, а мужчина хранит свою тайну?.. Ее не терзало нетерпение и любопытство, она улыбалась при мысли о том, что все обязательно сбудется. Поэтому то, чего она не знала, не имело значения – важно было только видеть его. Она ничего не знала о нем, и знала его настолько, что во взгляде читала его мысли. Он пришел, она тотчас узнала его, и они полюбили друг друга.

Теперь они молча наслаждались этим обладанием. Они постоянно совершали все новые открытия. Ему так нравились ее длинные, исколотые иголкой пальцы. Она заметила, что у него стройные ноги, ей нравилось, что ступни у него маленькие. Все в нем восхищало ее, она была благодарна Фелисьену за то, что он красив, радовалась в тот вечер, когда разглядела, что бородка у него пепельного оттенка, темнее, чем волосы, что придавало его улыбке необычайную нежность. Как-то утром, когда Анжелика наклонилась и Фелисьену открылась коричневая родинка на ее нежной шее, он опьянел от восторга. Их сердца также были совершенно открыты друг другу, и они постоянно обнаруживали нечто новое. Конечно, та простодушная и горделивая грация, с которой она распахивала окно, свидетельствовала о том, что у этой маленькой вышивальщицы душа королевы. Она тоже ощущала прилив радости, видя его легкую походку. Так с первого часа их встречи вокруг них разливалось сияние красоты и душевной чистоты. Каждая встреча приносила новое очарование. Им казалось, что они никогда не исчерпают счастья видеть друг друга.

Однако вскоре Фелисьен начал проявлять нетерпение. Он больше не лежал часами у куста в недвижности абсолютного счастья. Теперь, стоило Анжелике появиться на балконе, он в волнении пытался подойти к ней поближе. И это немного сердило ее, потому что она боялась, что его заметят. Однажды они едва всерьез не поссорились: он подошел совсем близко к дому, и ей пришлось уйти с балкона. Это была катастрофа, Фелисьен выглядел расстроенным, его лицо так красноречиво выражало покорность и мольбу, что она простила его, на следующий день, как обычно, выйдя на балкон. Но он уже пресытился ожиданием и взялся за старое. Теперь он, казалось, был везде одновременно, сад Марии был наводнен его лихорадочным оживлением. Он маячил за каждым деревом, за каждым кустом. Казалось, он, как дикие голуби, свил гнездо поблизости, в ветвях вязов. Шеврот тоже не был обделен; склонившись над ручьем, Фелисьен, казалось, следил за тем, как отражаются в воде облака. Однажды Анжелика увидела его среди развалин мельницы; он забрался на стропила полуразрушенного сарая, довольный тем, что немного приблизился к ней, сожалея, что не может взлететь и опуститься на ее плечо. В другой раз она с трудом подавила крик, увидев его непривычно высоко, между двумя окнами собора, на террасе верхней капеллы. Но как он мог попасть на хоры, в закрытую галерею, ключ от которой хранился у причетника? Несколько раз она видела его силуэт на фоне неба, среди аркбутанов нефа и пинаклей. Оттуда он мог свободно заглядывать в ее комнату, как ласточки, взлетевшие на колокольню. Прежде ей и в голову не приходило прятаться. Но с тех пор она плотно задергивала занавески; ее охватывала растерянность, которая с этим вторжением дополнилась чувством, что она никогда не бывает одна. Но если она не спешит пойти ему навстречу, то почему ее сердце бьется так громко, как церковный колокол в разгар престольного праздника?

Прошло три дня, а Анжелика не показывалась, напуганная растущей дерзостью Фелисьена. Она поклялась, что никогда больше не увидит его, она возбуждала в себе неприязнь к юноше. Но снедавшая его лихорадка уже передалась ей, она не могла усидеть на месте, пользуясь любым предлогом, чтобы отложить ризу, которую вышивала. Так, узнав, что матушка Габе, жившая в глубочайшей