Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

ловко управляющихся с длинными иглами. Она держалась очень просто, теперь она относилась к нему как к товарищу. И все же он всегда чувствовал между ними то, о чем она не говорила, и от этого у него щемило сердце. Иногда она с насмешливым видом поднимала голову, и в глазах ее читались нетерпение и вопрос. Но, заметив его испуг, она снова устанавливала дистанцию.

Однако Фелисьен нашел способ заставить ее оживиться и слегка злоупотреблял им. Он разговаривал с нею о ее искусстве, о шедеврах старинной вышивки, хранящихся в сокровищницах соборов или виденных им на гравюрах в книгах: великолепные ризы, риза Карла Великого из красного шелка, где были вышиты большие орлы с распростертыми крыльями; Сионская риза, украшенная множеством изображений святых; далматик, считающийся самым красивым из известных произведений, – имперский далматик, где изображен Иисус Христос во славе земной и небесной; Преображение и Страшный суд, многие символы которого вышиты разноцветным шелком, золотом и серебром; также Древо Иессеево – орнамент на шелке и атласе, который кажется скопированным с витража пятнадцатого века: Авраам внизу, Давид, Соломон, Дева Мария, затем Иисус вверху; и восхитительные шазюбли: мантия с изображением распятия удивительной простоты, Христос на кресте, истекающий кровью (брызги, шитые красным шелком на золотой парче), у его ног Дева Мария, которую поддерживает святой Иоанн; и, наконец, шазюбль из Нантре, где мы видим величественно восседающую Богоматерь, которая держит на коленях нагого Младенца Иисуса, при этом ноги ее обуты. И многие-многие иные чудеса искусства вышивки почтенной древности, роскошно выполненные с утраченными в наши дни верой и наивностью, хранящие в реликвариях запах ладана и таинственное мерцание бледного золота.

– Ах! – вздохнула Анжелика. – Все эти прекрасные вещи давно в прошлом. Ныне даже такие тона непросто подобрать.

И когда он принимался рассказывать ей истории великих мастеров и мастериц прошлого – Симонны де Голь, Колена Жоли, чьи имена сохранились в веках, – глаза Анжелики загорались и она прекращала работу. Затем, снова взявшись за иглу, преображалась, ее лицо излучало страсть. Никогда еще она не казалась ему такой прекрасной, восторженной, девственно-чистой, ее лицо светилось в сиянии золота и шелка, она работала с глубоким усердием и тщательностью, мелкими стежками, вкладывая всю душу. Он молчал, глядя на нее, пока она, встревоженная тишиной, не заметила, как взволнована. Анжелика застыдилась, словно потерпела поражение, и тотчас вернулась к спокойному безразличию, но в голосе ее сквозила досада:

– Ну вот, опять мои нитки перепутались! Матушка, осторожнее!

Юбертина, которая сидела неподвижно, тихо улыбнулась. Поначалу ее беспокоили регулярные визиты молодого человека, и однажды вечером, перед сном, она заговорила об этом с Юбером. Но оба они не имели ничего против Фелисьена, весьма приличный юноша: к чему возражать против встреч, которые могли составить счастье Анжелики? Поэтому Юбертина позволила событиям идти своим чередом и наблюдала за молодыми людьми с умудренным видом. Кроме того, вот уже несколько недель у нее было тяжело на сердце, несмотря на нежность мужа. Это был месяц, когда много лет назад они потеряли ребенка; и каждый год в эти дни к ним возвращались те же сожаления и желания: Юбер с трепетом склонялся перед ней, сгорая от желания наконец-то заслужить прощение; она, любящая и опустошенная, отвечала на его ласки, отчаявшись переломить судьбу. Они не говорили об этом, не обменивались поцелуями на глазах у посторонних, но из тишины их комнаты вырывался разгоравшийся все сильнее любовный пыл, давая знать о себе выражением лица, легкими касаниями и тем, как они не могли оторвать друг от друга взгляд.

Прошла неделя, работа над митрой продвигалась. Ежедневные беседы стали непринужденными и окрасились привычной нежностью.

– Лоб слишком высокий, не так ли? Она совсем безбровая.

– Да, высоковат, к тому же на старинных миниатюрах он не затенен.

– Передайте мне белый шелк.

– Подождите, я вдену нитку.

Он помогал ей, и совместная работа умиротворяла обоих. Это приобщало их к реальности повседневной жизни. Не было сказано ни единого слова любви, лишь их пальцы случайно соприкасались, но связь с каждым часом крепла.

– Отец, что ты делаешь? Тебя совсем не слышно.

Анжелика обернулась и увидела, что Юбер наматывает нить на шпульку, а глаза его с нежностью смотрят на жену.

– Я готовлю золото для твоей матери.

От принесенной шпульки, от безмолвной благодарности Юбертины, от постоянной заботы, которой Юбер окружал жену, исходило теплое дыхание ласки, обволакивающее Анжелику и Фелисьена, снова склонившихся над станком. Сама мастерская, комната старинного дома со старинными инструментами, этот мир, принадлежащий другой эпохе, – все способствовало этому. Казалось, что они удалились от городских улиц, погрузившись в какой-то сон, в той стране добрых душ, где царят чудеса, где легко сбываются обещания радости. Через пять дней митра должна была быть передана заказчику. Анжелика, уверенная в том, что закончит в срок и даже на сутки раньше, вздохнула и с удивлением обнаружила, что Фелисьен сидит так близко, прислонившись к основе станка. Значит, они успели подружиться? Она больше не сопротивлялась его всепобеждающей силе, не улыбалась лукаво тому, что он скрывал и о чем она догадывалась. Что же усыпило ее настороженность? И вновь всплыл вечный вопрос, который она задавала себе каждую ночь перед сном: любит ли она его? Часами, лежа в своей большой кровати, она перебирала слова, ища ускользнувший от нее смысл. Вдруг ночью она почувствовала, что ее сердце разрывается, и разрыдалась, уткнувшись в подушку, чтобы никто ее не услышал. Она любит его, любит до смерти. Почему? Как? Она не знала и никогда не узнает ответа; но она любила его, об этом кричало все ее существо. Наступила ясность, и любовь вспыхнула, как солнечный свет. Анжелика долго плакала, полная невыразимого смятения и счастья, и сожалела о том, что не доверилась Юбертине. Тайна тяготила ее, и она дала обет – обращаться с Фелисьеном еще холоднее, чем прежде, вытерпеть все, лишь бы не дать ему заметить ее нежности. Любить его тайно, молча – вот наказание, и если она вынесет это испытание, то оно должно будет искупить ее вину. Ей было приятно страдать, она думала о мученицах Золотой легенды, ей казалось, что она – их сестра, бичующая себя, а ее покровительница Агнесса смотрит на нее печальными и нежными глазами.

На следующий день Анжелика закончила митру. Она вышила раздернутыми шелковыми нитками, тоньше, чем осенние паутинки, что носятся в воздухе, маленькие ручки и ножки, единственные кусочки белой наготы, выступающие из-под царственного потока золотых волос. Она вышила лицо лилейной нежности, где, как кровеносные сосуды,