Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

– Будь умницей, спи спокойно.

Но Анжелика, наскоро пожелав спокойной ночи Юберу и аббату Корнилю, уже поднималась в свою комнату, в смятении опасаясь, что с ее губ вот-вот сорвется признание. Если бы мать хоть на секунду позже разжала объятия, она бы заговорила и выдала свою тайну. Она заперла дверь, дважды повернув ключ в замке, и задула свечу, глазам было больно переносить свет. Луна с каждым днем всходила все позже и позже, и ночь выдалась очень темной. Анжелика, не раздеваясь, уселась перед окном, распахнутым в темноту сада, и принялась ждать. Минуты стремительно бежали, ей не давала покоя одна-единственная мысль: как только пробьет полночь, она спустится к нему. Все очень просто, она отчетливо представляла, как идет ему навстречу, видела каждый свой шаг, каждое движение – с той легкостью, что бывает лишь во сне. Вскоре она услышала, как ушел аббат Корниль. Затем один за другим поднялись к себе родители. Дважды ей показалось, что дверь их комнаты снова открылась и кто-то крадучись поднимается по лестнице, словно прислушиваясь, все ли у нее тихо. Потом дом, казалось, погрузился в глубокий сон.

Когда пробил назначенный час, Анжелика встала.

– Пора, он ждет меня.

И она распахнула свою дверь и даже не закрыла ее за собой. На лестничной площадке, проходя мимо спальни Юберов, она прислушалась, но не услышала ничего, кроме напряженной тишины. Она держалась очень спокойно, в ее поведении не было ни неловкости, ни спешки, она не чувствовала за собой никакой вины. Ее вела какая-то сила, все казалось ей таким простым, что мысль об опасности заставила бы ее улыбнуться. Спустившись вниз, она через кухню попала в сад, снова забыв закрыть дверь. Затем Анжелика быстрым шагом направилась к калитке, ведущей в сад Марии, оставив ее открытой. На пустыре, несмотря на густую тень, она не колеблясь прошла прямо к доске, переброшенной через ручей, и перешла его, двигаясь вслепую, с легкостью ориентируясь в саду, где ей было знакомо каждое дерево. И когда она свернула направо, к иве, ей оставалось только протянуть руки навстречу тому, кто, как она знала, был там и ждал ее.

На мгновение Анжелика молча застыла, сжимая руки Фелисьена. Они не могли видеть друг друга, дневной зной затянул небо дымкой, сквозь которую еще не пробился свет взошедшего узкого месяца. Потом, в темноте, она заговорила, стремясь излить переполнявшую ее радость:

– О господин моего сердца, как я люблю вас и как я вам благодарна!

Она рассмеялась, наконец-то узнав его, благодарила за то, что он молод, красив, богат, что превзошел все ее упования. В этом звонком смехе слились удивление и благодарность за дар любви, ставший исполнением ее мечты.

– Вы король, вы мой господин, а я принадлежу вам и жалею только о том, что я так мало значу… Но я горжусь тем, что принадлежу вам, достаточно того, что вы любите меня, и тогда я в свой черед могу стать королевой… Я так и знала, что не напрасно ждала вас, но, когда увидела, кто вы, мое сердце распахнулось… Ах, как я вам благодарна и как люблю вас!

Фелисьен, нежно обняв ее за талию, повел по тропинке, сказав:

– Пойдем ко мне.

Он повел ее через заросли дикой травы в дальнюю часть сада, и теперь Анжелика поняла, почему он каждый вечер проходил через старые, прежде закрытые садовые ворота епископского дворца. Он оставил их открытыми и, взяв ее под руку, ввел в большой сад. Медленно встававшая на горизонте луна, скрытая дымкой поднимавшегося теплого воздуха, сияла молочным призрачным светом. Беззвездный небосвод, наполненный этой светящейся пылью, тихим дождем изливался на безмятежность ночи. Они неспешно следовали вдоль ручья, пересекавшего парк; но то был уже не стремительный поток, мчавшийся по каменистому склону, а спокойная дорожка воды, плавно вившаяся среди деревьев. И под светящимся облаком, меж этими посеребренными светом, парящими деревьями, она, казалось, струилась как в райском сне.

– Я горда и счастлива идти с вами рука об руку! – радостно произнесла Анжелика.

Фелисьен, восхищенный ее простотой и очарованием, слушал, как она выражает свои чувства – без смущения, открыто, говоря вслух то, что думает, от чистого сердца.

– Ах, душа моя, это я должен благодарить вас за то, что вы меня хоть немного любите, это так чудесно. Скажите мне еще раз, что вы меня любите, расскажите, что почувствовали, когда наконец узнали, кто я.

Но она прелестным порывистым жестом прервала его:

– Нет-нет, давайте говорить о вас, только о вас. Не все ли равно, кто я, что я, что я думаю? Для меня сейчас существуете только вы!

И, прижавшись к нему, замедляя шаг вдоль зачарованной речки, Анжелика без конца расспрашивала его, она хотела знать все о его детстве, юности, о тех двадцати годах, что он прожил вдали от отца.

– Я знаю, что ваша мать умерла, после того как вы родились, и что вас вырастил дядя, старый священник.

Фелисьен говорил очень тихо, приглушенным голосом, который, казалось, доносился из прошлого:

– Да, отец боготворил мать, моя же вина состояла том, что я, появившись на свет, убил ее… Дядя ничего не рассказывал мне о моей семье, он воспитывал меня сурово, как дитя бедняков, вверенное его попечению. Я узнал правду очень поздно, всего два года назад… Но меня это не удивило, я всегда чувствовал, что меня ждет богатство. Любая повседневная работа казалась мне скучной, лучше всего я себя чувствовал, когда носился по полям, ничто другое меня не привлекало. А потом во мне вдруг пробудилась страсть к витражам нашей маленькой церкви…

Анжелика засмеялась, и Фелисьен тоже.

– Я такой же работник, как и вы, я уже решил, что буду зарабатывать на жизнь, делая витражи, и тут на меня свалились все эти деньги… Дядя писал отцу, что я настоящий чертенок и никогда не стану священником! Отец был очень огорчен, ведь он твердо решил, что я приму духовный сан, – возможно, думал, что таким образом я искуплю свою вину за смерть матери. Но все же он сдался и призвал меня к себе… Ах, до чего же хорошо жить на свете! Жить, чтобы любить и быть любимым!

В этом зазвеневшем в тишине ночи возгласе Фелисьена выплеснулась вся его здоровая, чистая молодость. Он был воплощением страсти, от которой умерла его мать, страсти, с которой он отдался своей первой любви, взращенной втайне от всех. И