Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Минула вторая неделя, и Анжелику еще больше удивило то, что Фелисьен так и не показался. Она обещала, что не станет искать встречи с ним, но в глубине души ожидала, что именно он сделает все, чтобы увидеться с ней; однако сад Марии оставался безлюдным, никто не бродил по пустырю. Ни разу за две недели в ночи даже не мелькнула тень Фелисьена. Это не поколебало ее веры: если он не приходит, значит занят устройством их счастья. Однако ее удивление росло, и к нему начала примешиваться тревога.

Однажды вечером семейный ужин прошел совсем печально, и когда Юбер вышел под предлогом некоего спешного дела, Юбертина осталась наедине с дочерью. Она долго смотрела на нее сквозь слезы, глубоко потрясенная ее мужеством. За две недели они не сказали ни слова о том, что переполняло их сердца, и она была тронута выдержкой дочери и ее верностью своему слову. В приливе нежности она раскрыла объятья, Анжелика бросилась к ней, и они молча обнялись.

Наконец Юбертина заговорила:

– Ах, бедное дитя мое, я так ждала возможности поговорить с тобой наедине. Ты должна знать… Все кончено, теперь все кончено.

Анжелика вскочила и, не помня себя, воскликнула:

– Фелисьен умер?!

– Нет-нет.

– Раз он не приходит, значит умер!

И Юбертине пришлось объяснить, что она видела юношу на следующий день после процессии и потребовала дать обещание, что он не будет появляться у них до тех пор, пока не получит разрешения монсеньора. Это был конец, ибо она знала, что епископ никогда не согласится на этот брак. Фелисьен был сражен наповал, когда Юбертина объяснила ему, что он поступил дурно, скомпрометировав бедную, доверчивую, наивную девушку, на которой никогда не сможет жениться; он воскликнул, что скорее умрет от горя в разлуке, чем предаст Анжелику. Тем же вечером он все рассказал отцу.

– Послушай, дочка, – сказала Юбертина, – ты так мужественно ведешь себя, что я могу говорить с тобой откровенно и прямо. Ах, если бы ты только знала, моя милая, как мне жаль тебя и как я восхищаюсь тобой: ты держишься так гордо и твердо, молчишь, улыбаешься, хотя сердце разрывается от боли… Но тебе еще потребуется мужество и немалое… Так вот, сегодня днем я встретила аббата Корниля. Все кончено, монсеньор не дал согласия.

Она ожидала приступа слез и была удивлена, увидев, что Анжелика резко побледнела, но держится совершенно спокойно. Со старого дубового стола уже убрали посуду, лампа освещала гостиную, покой которой нарушало лишь шипение кипящей бульотки[87].

– Ничего еще не кончено, – сказала Анжелика. – Расскажите мне все, я имею право знать, не так ли? Ведь это касается меня.

И она внимательно выслушала то, что Юбертина сочла возможным передать из разговора со старым аббатом, опустив некоторые подробности, так как хотела пощадить иллюзии дочери.

С тех пор как епископ призвал к себе сына, он пребывал в смятении. Удалив его из дома на следующий же день после кончины жены и двадцать лет не желая его знать, он увидел его в расцвете и блеске юности, как оживший портрет той, которую безутешно оплакивал: тот же возраст, красота, те же завитки белокурых волос. Столь долгое изгнание и обида на ребенка, чье рождение стоило жизни его матери, отчасти было продиктовано благоразумием: теперь он это понимал и сожалел, что изменил свое решение. Ни подступающая старость, ни двадцать лет молитвы и поста, ни снизошедшая на него Божья благодать, ничто не убило в нем прежних страстей. И как только пред ним явился сын – плоть от его плоти и от плоти обожаемой женщины, – стоило увидеть улыбку его голубых глаз, и сердце едва не вырвалось из груди: ему показалось, что воскресла покойная жена. Он бил себя кулаком в грудь, рыдал в бессильном раскаянии, кричал, что служение Господу должно быть запрещено тому, кто вкусил женщину и сохранил с ней кровную связь.

Аббат Корниль шепотом рассказывал об этом Юбертине, руки его дрожали. По городку ходили таинственные слухи, шептали, что монсеньор, едва стемнеет, запирается у себя, плотно завешивая окна; и эти ночные метания, слезы, жестокая внутренняя борьба пугали всю округу. Епископ думал, что ему удалось забыть прошлое, укротить свою страсть; но она возродилась с бурной яростью, напомнив о том грозном, полном сил мужчине, каким он когда-то был, об искателе приключений, потомке легендарных воинов. Каждый вечер, стоя на коленях, с содранной власяницей кожей, он пытался прогнать призрак женщины, которую до сих пор оплакивал, он вызывал из гроба ее прах. И она воскресала, живая, как восхитительно свежий, омытый росой цветок, такая же юная, как прежде, в ту пору, когда он любил ее безумной любовью зрелого мужчины. Рана, сочившаяся кровью, вновь открылась; он оплакивал ее, как в день ее кончины, пылал желанием и, как прежде, восставал против Бога, который отнял у него любимую; он успокаивался лишь на рассвете, измученный, полный презрения к себе и отвращения к миру. О эта страсть, свирепый дикий зверь, которого он хотел бы сокрушить, чтобы снова погрузиться в утраченный покой божественной любви!

Выходя из опочивальни, монсеньор вновь обретал суровый вид, лишь бледность его спокойного и надменного лица свидетельствовала о пережитых страстях. В то утро, когда Фелисьен пришел к нему с исповедью, он молча выслушал его, так жестко обуздав себя, что ни одна жилка не дрогнула. Он смотрел на сына, и сердце его содрогалось: Фелисьен был так молод, так прекрасен и пылок, что в этом любовном безумии напоминал его самого. И решительный запрет был уже не проявлением отцовского негодования, за этим стояли абсолютная воля и суровая необходимость спасти сына от зла, от которого он сам так страдал. Он убьет в нем страсть, как хотел бы убить ее в себе. Эта романтическая история поможет покончить с его собственными мучениями. Как?!! Бедная девушка, о которой мечтает сын, какая-то вышивальщица, без роду без племени, в лунном свете преображенная в прекрасную деву из Золотой легенды! В итоге ответ монсеньора свелся к единственному слову: никогда! Фелисьен бросился перед ним на колени, умоляя, приводя доводы в защиту Анжелики. Прежде он всегда приближался к отцу с робким трепетом, вот и теперь, умоляя не противиться его счастью, робел, боясь поднять глаза на его святейшество. И, не смея открыто восстать, он покорно сказал, что готов исчезнуть, увезти жену так