Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

де Ферьер, де Монтегю, де Сен-Марк, а также Вильмарей, барон де Комбвиль, сеньор де Моренвилье, кавалер четырех орденов, командующий королевской армии, губернатор Нормандии, главный распорядитель королевской охоты. Это все были титулы деда Фелисьена, и вот она, совсем простая девушка, в скромном платье, с исколотыми иглой пальцами, дерзнула претендовать на внука того, кто покоится здесь.

Раздался легкий шум, едва слышный шорох шагов по плитам собора. Обернувшись, она увидела монсеньора, и ее поразило это тихое приближение, ведь она ждала сверкания молнии. Он вошел в капеллу – высокий, совсем не старый, с величественной осанкой, на бледном лице с орлиным носом сияли прекрасные, еще совсем молодые глаза. Сначала он не заметил стоящую у решетки Анжелику. Затем, склонившись к алтарю, он увидел ее совсем рядом, у своих ног.

У Анжелики, охваченной благоговением и страхом, подкосились ноги, и она упала на колени. Ей казалось, что перед ней грозный Бог Отец, абсолютный повелитель ее судьбы. Но у нее было храброе сердце, и она сразу же заговорила:

– О монсеньор, я пришла…

Он выпрямился. Он вспомнил ее: это та девушка у окна в день процессии, та, что стояла в соборе на стуле, – маленькая вышивальщица, от которой потерял голову его сын. Епископ не сказал ни слова, не сделал ни единого жеста. Он молча ждал, высокий, суровый.

– О монсеньор, я пришла, чтобы вы могли увидеть меня… Вы меня отвергли, но ведь вы меня совсем не знаете. И вот я здесь, взгляните на меня, прежде чем вновь оттолкнуть меня… Я люблю и любима, и больше нет ничего, ничего, кроме этой любви, только бедная девочка, которую добрые люди подобрали здесь на паперти собора… И вот я у ваших ног, маленькая, слабая и полная смирения. Если я встану у вас на пути, вы с легкостью отбросите меня. Вам стоит лишь пошевелить пальцем, и я буду уничтожена… Ах, сколько я пролила слез! Трудно вообразить, как я страдаю. Но люди заслуживают жалости… Мне тоже хотелось бы защитить себя. Да, я не получила образования, я просто люблю и знаю, что меня любят… Разве этого мало? Любить, любить и не бояться говорить об этом!

И она говорила, прерывая фразы вздохами, признавалась во всем, в порыве наивной крепнущей страсти. Это было признание в любви. Она посмела высказать это лишь потому, что была целомудренна. Мало-помалу Анжелика отважилась поднять голову:

– Монсеньор, мы любим друг друга. Фелисьен, быть может, объяснил вам, почему так случилось. Я часто думала об этом, но так и не нашла ответа… Мы любим друг друга, и, если это преступление, простите нас, ибо наше чувство пришло извне, от тех самых деревьев и камней, что окружали нас. Когда я поняла, что люблю его, было уже слишком поздно, чтобы перестать любить… И как теперь сделать это? Вы можете запереть его в своем доме, женить на другой, но вы не заставите его разлюбить меня. Он умрет без меня, так же как и я умру без него. Даже когда его нет рядом со мной, я чувствую, что он все еще здесь, нас невозможно разлучить, ведь наши сердца слиты воедино и неразделимы. Стоит мне только закрыть глаза, и я снова вижу его, он здесь, в моем сердце… И вы хотите разлучить нас? Монсеньор, то воля небес! Не мешайте нам любить друг друга.

Он смотрел на эту девушку в дешевом платьице, такую простую, овеянную ароматом свежести и полевых цветов, слушал этот гимн любви, этот чарующий, проникновенный голос, постепенно звучащий все увереннее. Соломенная шляпка соскользнула с ее головы, ее личико предстало в ореоле золотых волос, и ему показалось, что перед ним дева из Золотой легенды, сошедшая с миниатюры старинного молитвенника, в ней была какая-то хрупкость, первозданное парение чистой страсти.

– Монсеньор, смилостивьтесь! В вашей власти сделать нас счастливыми!

Она умоляла его, но, видя, что он по-прежнему холоден и безучастен, снова склонила голову. О это смятенное дитя, стоящее перед ним на коленях, такой знакомый аромат юности, который источает эта прелестная головка с завитками светлых волос, похожих на те, что он некогда так безумно целовал. У его любимой, мучительную память о которой не изгладили двадцать лет покаяния, была та же гордая, лилейно изящная линия шеи, то же благоухание юности. Она возродилась, это она, рыдая, умоляет его не губить ее любовь.

По лицу Анжелики вновь заструились слезы, однако она продолжала, желая высказаться до конца:

– Монсеньор, я люблю его, но люблю и благородство его имени, и блеск его богатства, достойного короля… Да, я понимаю, я – никто, ничто, и звать никак, и может показаться, что я хочу заполучить Фелисьена из-за его денег; но ведь правда, я люблю его и за это богатство… Я признаю это, ведь вы должны знать обо мне все… Ах, стать богатой благодаря ему, жить вместе с ним, в неге и роскоши, быть обязанной ему всеми радостями, быть свободной ради нашей любви, не допускать чужих слез и страданий!.. С тех пор как Фелисьен полюбил меня, я вижу себя одетой в парчу, как в старые времена; на шее, на запястьях – сверкающий поток драгоценных камней и жемчуга; у меня есть лошади, кареты, я прогуливаюсь по лесу в сопровождении пажей… При мысли о любимом мне всегда видится этот образ; и я говорю себе, что так и должно быть: он исполнил мое желание стать королевой. Неужто это так нехорошо, монсеньор, – любить его еще больше за то, что он исполнил мои детские мечты, волшебную сказку о чудесном золотом дожде?

Монсеньор смотрел на нее: Анжелика стояла, гордо выпрямившись, очаровательная в своей простоте, истинная принцесса. Она действительно напоминала ту, другую: та же нежность цветка, те же нежные слезы, ясные, как улыбка. Она источала пьянящее очарование, он ощутил теплое дуновение, ту самую дрожь воспоминаний, которая заставляла его по ночам, опустившись на молитвенную скамейку, рыдать, нарушая своими стенаниями тишину епископского сада. Накануне он до трех ночи боролся со своими страстями, и эта волнующая любовная история лишь разбередила неизлечимую рану. Но за его бесстрастием трудно было различить какое-то чувство, ничто не выдавало его внутренней борьбы, попыток укротить сердечные порывы. Если рана и кровоточила, никто не видел крови; монсеньор лишь бледнел и становился все более замкнутым.

Это упорное молчание привело Анжелику в отчаяние, и ее мольба стала еще горячее:

– Я отдаю себя в ваши руки, монсеньор. Сжальтесь и решите мою судьбу.

А он по-прежнему молчал, внушая ей ужас, все более