Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

Назавтра Анжелика проснулась в полном смятении. Следующие ночи прошли, не принеся никакого решения. Она черпала успокоение только в уверенности, что ее любят. Эта уверенность оставалась непоколебимой, чудесным образом утешая ее. Раз ее любят, она сможет ждать, сможет вытерпеть все. Ее вновь настигла жажда милосердия, ее трогали людские страдания, даже самые малые, слезы то и дело наворачивались у нее на глаза. Папаше Маскару она приносила табак, супруги Шуто умудрялись выпросить у нее варенье. Но более других преуспела семейка Ламбалье: Тьенетта по праздникам отплясывала в платье, подаренном доброй барышней. И вот однажды, когда Анжелика несла мамаше Ламбалье обещанные рубашки, она увидела вдалеке эту семейку попрошаек и среди них мадам де Вуанкур и ее дочь Клер, которых сопровождал Фелисьен. Явно это он и привел их сюда. Она не стала приближаться к ним и повернула назад с заледеневшим сердцем. Спустя два дня она увидела, как они втроем входят в дом к Шуто; затем, однажды утром, папаша Маскар рассказал, что его навестил красивый молодой человек с двумя дамами. Тогда Анжелика забросила своих бедняков, ведь они уже не принадлежали ей, Фелисьен отнял их и отдал этим женщинам; она перестала выходить на улицу, боясь снова столкнуться с ними. Сердечная рана, боль от которой с каждым разом становилась все сильнее, не заживала; Анжелика чувствовала, как в ней что-то умирает, – это капля за каплей вытекала жизнь.

Однажды вечером, после такой встречи, оставшись одна в своей комнате, задыхаясь от страдания, она выкрикнула:

– Но он больше меня не любит!

Она вновь представила Клер де Вуанкур, высокую, красивую, с копной черных волос, и рядом с ней Фелисьена, стройного, с горделивой осанкой. Разве они не созданы друг для друга? Они одной породы и так гармонично смотрятся вместе, что можно подумать, они уже женаты.

– Он больше не любит меня, больше не любит!

Эти слова будто взорвались в ней, точно обрушилось что-то. Ее вера пошатнулась, все развалилось, и у нее уже не было сил, чтобы хладнокровно рассмотреть и взвесить все факты. Еще накануне она верила в его любовь, и вот теперь больше ничего нет: достаточно было дуновения, вырвавшегося невесть откуда, и она, утратив веру в любовь, тотчас погрузилась в пучину страдания. Он когда-то говорил ей об этом: это самая мучительная боль, жуткая пытка. Прежде она могла смириться, она ждала чуда. Но вместе с верой ушли силы, она была неутешна, как дитя. И началась мучительная борьба.

Сначала она взывала к чувству собственного достоинства: он больше ее не любит – тем лучше! Она слишком горда, чтобы по-прежнему любить его. И она лгала себе, делала вид, что избавилась от своего чувства, беспечно напевала, продолжая вышивать герб Откёров. Но сердцу до удушья было тесно в груди, и ей было стыдно признаться себе, что она слишком слаба, что любит его по-прежнему, любит еще сильнее. Целую неделю вышивка, рождавшаяся стежок за стежком под ее пальцами, наполняла душу мучительной скорбью. Гербы, четыре и одно поле – герб Иерусалима, два и три – Откёров; герб Иерусалима – золоченый крест с Т-образными окончаниями, на серебряном фоне четыре таких же крестика поменьше; герб Откёров – лазурный с золотой крепостью, черный щит с серебряным сердцем посредине и три золотые лилии, две в главном поле и одна в основании. Эмалевые поля были расшиты шнуром, а золотые и серебряные нитки обозначали сталь. Как мучительно дрожит ее рука, как склоняется голова, чтобы спрятать глаза, ослепленные слезами от блеска этих гербов! Она думала только о нем, она обожала его в сиянии его легендарного рыцарского рода. И, вышивая черным шелком на серебряном знамени девиз: «Если угодно Господу, угодно и мне», Анжелика понимала: она его раба и ей не изгнать из сердца эту любовь. Слезы застилали глаза, но девушка продолжала вслепую втыкать иглу.

Это и впрямь было достойно жалости; Анжелика отчаянно любила, боролась с этой безнадежной любовью, которую не могла в себе убить. Ей непрестанно хотелось кинуться к Фелисьену, чтобы вернуть его, броситься ему на шею; и борьба каждый раз возобновлялась. Иногда ей казалось, что она победила, в душе воцарялась тишина, и Анжелика словно видела себя со стороны – совсем маленькую незнакомую девочку, совершенно спокойную, преклонившую колена, как послушница, в смиренном отречении: то была уже не она, а благопристойная девушка, которую пытались вылепить из нее среда и воспитание. Но вот к лицу приливала кровь, у нее кружилась голова; ее здоровая натура и юный пыл пускались вскачь, закусив удила; и она вновь оказывалась во власти гордости и страсти, в жестокой безвестности своих корней. Так почему она должна повиноваться? Нет никакого долга, только свободное желание. Она уже готовила побег, рассчитывая подходящий момент, чтобы прорваться через калитку епископского сада. Но тут вновь возвращались страдание, глухая тревога, муки сомнения. Если она поддастся злу, ее вечно будут мучить угрызения совести. Шли часы, часы мучительной борьбы, неуверенности и колебаний, под шквальным ветром, который неизменно отбрасывал ее от бунта любви к ужасу греха. И с каждой победой, одержанной над своим сердцем, Анжелика становилась все слабее.

Однажды вечером, когда Анжелика, в полном отчаянии, была уже не в силах справиться со страстным порывом и собиралась выйти из дома, чтобы отправиться к Фелисьену, она вдруг вспомнила о книжечке, выданной Попечительским советом. Она достала ее со дна сундука, полистала, испытывая жгучую потребность в смирении. Каждая страница напоминала ей о низости ее происхождения: отец и мать неизвестны, фамилия неизвестна, нет ничего, кроме даты и номера, сорняк, пробившийся на обочине дороги! На нее нахлынули воспоминания: тучные луга Ньевра, где она пасла скот, ровная дорога Суланжа, по которой она брела босиком, мама Нини, которая давала ей оплеуху, когда она воровала яблоки. Некоторые страницы пробудили самые ранящие воспоминания: раз в три месяца в книжечке делалась запись о посещениях помощника инспектора и врача. После их подписей иногда попадались справки или заметки: запись о том, что она болела и чуть не умерла, замечание попечительницы, что башмаки у девочки совсем развалились, жалобы на своевольный характер воспитанницы. Это был дневник ее страданий. Но одна запись довела ее до слез: запись о том, что бусы, которые она носила до шести лет, с нее сняты. Она вспомнила, что инстинктивно ненавидела эти бусы, сделанные из косточек оливок, нанизанных на шелковую тесьму, к ним был прицеплен