Деньги. Мечта. Покорение Плассана - Эмиль Золя

далеко, что больше отец никогда его не увидит, свое огромное состояние он предложил передать Церкви. Все, чего хотел Фелисьен, – быть любимым и любить, жить в безвестности. И монсеньора охватила дрожь. Он дал слово Вуанкурам и ни за что не возьмет его обратно. А Фелисьен, чувствуя, что уже не в силах совладать с собой, что его охватывает ярость и кровь приливает к щекам, удалился, опасаясь совершить кощунство открытого бунта.

– Так вот, дитя мое, – заключила Юбертина, – теперь ты понимаешь, что не стоит больше думать об этом молодом человеке, ибо ты, разумеется, не можешь пойти против воли монсеньора… Я все это предвидела. Но не чинила тебе препятствий, а предпочла, чтобы факты говорили сами за себя.

Анжелика слушала мать с внешне спокойным видом, сцепив руки на коленях. Она сидела, почти не моргая, и мысленно представляла, как Фелисьен у ног монсеньора говорит о ней с огромной нежностью. Она ответила не сразу, продолжая размышлять в мертвой тишине кухни, где только что загасили огонь под бульоткой. Потупившись, Анжелика посмотрела на свои руки, которые при свете масляной лампы казались выточенными из слоновой кости. Затем, когда ее губы снова тронула улыбка, навеянная несокрушимой верой, она просто сказала:

– Монсеньор отказал лишь потому, что он еще не познакомился со мной.

В эту ночь Анжелика почти не спала. В голове крутилась одна-единственная мысль: когда епископ увидит ее, он даст согласие на брак. Совершенно чуждая тщеславию, она чувствовала, что любовь всемогуща, а она так сильно любит Фелисьена, что, увидев ее, монсеньор непременно поверит в это и не станет упорствовать в своем решении. Лежа в своей большой кровати, она без конца ворочалась, мысленно повторяя эти слова. Перед ее внутренним взором представал епископ. Быть может, именно в нем и через него и должно свершиться долгожданное чудо. За окном спала теплая ночь, и девушка вслушивалась в ночные голоса, пытаясь понять, что говорят ей деревья, ручей, собор и ее собственная комната, населенная благосклонными тенями. Но в бурлящей разноголосице нельзя было расслышать ничего определенного, а ей не терпелось получить ясный ответ. И, засыпая, она пообещала себе: «Завтра я поговорю с монсеньором».

Когда она проснулась, этот шаг показался ей простым и необходимым. Это была бесхитростная и смелая страсть, великая гордая чистота мужества.

Она знала, что каждую субботу, около пяти часов вечера, епископ отправляется преклонить колени в семейную капеллу Откёров, где он любил молиться в одиночестве, погружаясь в собственное прошлое и прошлое своего рода, и все духовенство с уважением относилось к этому уединению. Поскольку это была именно суббота, Анжелика быстро приняла решение. В епископском дворце, возможно, ей не удастся добиться приема; с другой стороны, там всегда много народу, и говорить с ним будет неловко; тогда как в соборе удобно ждать, и она сможет подойти к епископу, как только он покинет капеллу. В тот день она работала с обычным усердием и безмятежностью, она совсем не испытывала волнения и нимало не сомневалась в своем решении, уверенная в том, что поступает правильно. Затем, в четыре часа, она сказала, что пойдет навестить матушку Габе. Она вышла из дома, одетая так, будто собралась за покупками в соседнюю лавку, в простой соломенной шляпке, небрежно завязанной под подбородком. Свернув налево, она толкнула створку врат Святой Агнессы, которая тихо закрылась за ее спиной.

Собор был пуст, только в исповедальне у капеллы Святого Иосифа все еще сидела прихожанка, за перегородкой виднелся подол ее темного платья; Анжелика, которая до этой минуты была очень спокойна, оказавшись в таком холодном священном уединении, вздрогнула. Ей казалось, что ее шаги отдаются ужасным грохотом под сводами собора. Но отчего так сжалось сердце? Она была так тверда в своей решимости, весь день провела спокойно, размышляя о том, что имеет право быть счастливой! А теперь вдруг утратила уверенность и побледнела, будто в чем-то провинилась! Она прокралась к капелле Откёров и оперлась на решетку.

Эта капелла была одним из самых дальних и темных приделов древней романской апсиды – узкая, без лепнины, с простыми нервюрами низкого свода, она напоминала вырубленный в скале грот. Свет сюда проникал только сквозь витраж со святым Георгием, благодаря преобладавшим красным и синим стеклам здесь царил сиреневый полумрак. Простой алтарь белого и черного мрамора, с распятием и двойной парой подсвечников, напоминал гробницу. Стены капеллы сверху донизу были выложены надгробными плитами – на изъеденных временем камнях еще можно было разобрать высеченные резцом надписи.

Задыхаясь от волнения, Анжелика ждала, прижавшись изнутри к решетке капеллы. Мимо прошел причетник, который даже не заметил ее. Из исповедальни по-прежнему виднелся подол темного платья кающейся прихожанки. Глаза девушки привыкали к полумраку, машинально останавливаясь на глубоко врезавшихся в камень надписях, которые ей наконец удалось разобрать. Выбитые на плитах имена поражали ее, навевая воспоминания о легендах замка Откёр, Иоанне V Великом, Рауле III, Эрве VII. Ей попались на глаза имена Лоретты и Бальбины, при виде которых у нее навернулись слезы. Счастливые покойницы: Лоретта, спешившая обнять жениха, бросилась к нему по лунному лучу и сорвалась, а Бальбина упала замертво, пораженная радостью оттого, что вернулся муж, которого она считала погибшим на войне. Обе по ночам парили над замком, окутывая разрушенные стены своими белыми одеяниями. Разве не этих плывущих над башнями дев видела она в пепельном свете сумерек в тот день, когда они осматривали развалины замка? Ах, она охотно умерла бы, как они, в шестнадцать лет, в счастье сбывшейся мечты!

Шум, эхом отдавшийся под сводами собора, заставил ее вздрогнуть. Это священник покинул исповедальню и захлопнул дверцу. К удивлению Анжелики, прихожанка в темном платье уже скрылась. Затем, когда священник, в свою очередь, удалился, пройдя через ризницу, она почувствовала себя совершенно одинокой в громадной пустоте собора. Когда оглушительно громко скрипнули ржавые петли дверцы старой исповедальни, она решила, что это приближается монсеньор. Она ждала его уже полчаса, не сознавая в волнении, как утекают минуты.

Но вот ее взгляд остановился на новом имени: Фелисьен III, тот самый, который со свечой в руке отправился в Палестину, чтобы исполнить обет Филиппа Красивого. И сердце ее лихорадочно забилось: ей представился профиль юного белокурого Фелисьена VII, потомка всех этих Откёров, она любила его, а он ее. Гордость и страх затмили все прочие чувства. Быть может, она оказалась здесь, чтобы свершилось чудо? Перед ней была более поздняя мраморная доска, относящаяся к прошлому веку, начертанные на ней буквы легко читались: Норбер-Луи-Ожье, маркиз Откёр, князь Мирандский и Руврский, граф