Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

Но внутри атмосфера особенная: ты словно оказываешься в одном из тех кафе из прошлого, где развешаны картины и стоят предметы антиквариата, где можно посидеть и не спеша поболтать за чашечкой дымящегося напитка.

Много лет назад, когда папа искал что-то интересное для магазина, он заглянул в дом, из которого выносили вещи. Среди них он увидел старую медную куккумелу[30] на двенадцать чашечек и просто влюбился. Заметив его восторг, дочь ее покойного хозяина ему ее подарила — все равно бы сама она ею, конечно, не пользовалась.

Увидев куккумелу, мама сразу же постановила: «Фели’, у нас такого полно, мне это на кухне не нужно», и потому он принес свою находку в лавку. Та же с тех пор наполнилась ароматом кофе, который папа любил сам молоть в кофемолке — другом своем трофее. Куда там «подвешенному кофе»[31] — в «Кафе Неаполь» угощали всех. Сюда нельзя было заходить в плохом настроении или на бегу, запыхавшись: папа мог успокоить кого угодно улыбкой и своей знаменитой чашечкой кофе. И символом этой неспешности была как раз та кофеварка — «куккумела Феличе», как ее уже прозвали.

Конечно, у папы стояла и обычная гейзерная «Мока», но, как он говорил, «только на крайний случай». Алюминиевые капсулы или чалды со спрессованным кофе в «Кафе Неаполь» находились под строгим запретом: «Бога ради, это же какая-то бурда!»

«Фели’, ты меня разорить хочешь! Никто больше не придет ко мне на кофе!» — укорял его Тотонно, бариста в кофейне на углу виа Каравита и виа Толедо. Но всегда первым заходил выпить кофе у папы и оставался поболтать.

В детстве я обожала заглядывать в папину лавочку и особенно приводить туда одноклассников. Для них это было сродни поиску сокровищ, они становились исследователями. Никакая игровая комната не могла сравниться с «Кафе Неаполь». Там было все: от украшений, картин и старинных книг до чемоданов, мебели и сундуков, в которых мы прятались. А еще меха, парики, элегантные платья — их нам не терпелось тайком примерить.

До того как Франческо переехал к матери, мы целыми днями копались в подсобке. Время летело, а мы придумывали самые разные истории. Но все они заканчивались одинаково: нашей свадьбой.

Я вставляла в волосы гребень с пришитой к нему фатой от старинного свадебного платья, вместо букета брала серебряную щетку для волос, и все шло к счастливому финалу — по крайней мере, пока родители не звали нас на ужин и мы не бросались приводить все в порядок. Точнее, прятать наши наряды там, где их можно было отыскать в следующий раз, потому что в магазинчике папы вещи на своих местах не находились никогда.

Сильная рука, которую я бы узнала с закрытыми глазами, касается моего плеча в этой бесконечной суете.

— Дядя Винче’! Я искала тебя в церкви, но не видела…

— Я сидел сзади, Лидью’, — произносит он. Глаза его опухли от слез, но он старается не заплакать передо мной и мамой, которая протягивает ему платок и ласково касается руки.

Винченцо был владельцем табакерии рядом с папиным магазином и ради папы мог разбиться в лепешку. В те редкие случаи, когда тот болел, за «Кафе Неаполь» присматривал именно Винченцо. Они знали друг друга еще до рождения, так как их мамы близко дружили. Если дядя Джанни приходился ему братом по крови, то Винченцо — братом названым. Возможно, они походили друг на друга даже сильнее. Я его всегда называла дядя Винче’.

Дядя Джанни, в отличие от них, учился в университете, и друзья его были из круга врачей. Друзья папы и Винченцо были с улицы — с улицы Каравита.

Судьбу своих детей решала бабушка Лидия. Дедушка умер рано, и она отправила старшего сына помогать в «Лавку Каравита». Несмотря на работу, папа окончил среднюю школу с отличием, и его преподаватель философии изо всех сил пытался убедить его продолжить образование. Но бабушка оставалась непреклонна: доводов разума она не слушала и требовала не лезть не в свое дело.

Когда владелец магазина умер, то завещал его папе — своих детей у него не было. Все, что папа зарабатывал, за исключением денег на сигареты, он отдавал бабушке, которая вела домашнее хозяйство. Большая часть дохода уходила на оплату медицинского образования дяди Джанни.

«Феличе, ты из двоих посмышленее, ты справишься с чем угодно! А Джанни стоило бы поучиться, бедняжке. Для тебя университет — пустая трата времени. Лучше трудись и зарабатывай по-настоящему».

Бедная бабушка Лидия, светлой ей памяти, ничего она не понимала.

10

На кладбище нас отвезли на машине дядя Джанни с тетей Пуччи. Вероятно, чтобы отвлечь маму, тетя без умолку болтала о людях в церкви, не скупясь на бестактные комментарии. Впрочем, каждый реагирует на трагедии по-своему.

Даже по дороге домой тетя не замолкала. Мы застряли в пробке на пьяцца Данте: из фургона разгружали товары, еще две машины встали во второй полосе, все сердито сигналили и не двигались с места.

— Джанни, ничего, если мы с Лидией выйдем здесь? Прогуляемся.

Дядя кивает, останавливается, и тетя Пуччи наконец замолкает. Мы прощаемся и идем в сторону виа Каравита.

Почти дойдя до дома, я узнаю Франческо, который стоит там вместе с родителями.

Он просил меня сообщить ему, как будет себя чувствовать папа, но за эти дни столько всего произошло… мне и в голову не пришло написать ему, что папы больше нет. Даже не помню, сохранила ли я его номер телефона. Так или иначе, он был в церкви — с папой и мамой Ирен. Я сто лет не видела их вместе. Подхожу поздороваться, как положено, и благодарю за то, что пришли на службу.

Анжело и Ирен улыбаются мне в ответ, искренне. Мы обмениваемся взглядами, и нет нужды задавать вопросы, на которые я бы не смогла ответить.

— Хотите кофе? — предлагает Франческо.

Я медлю, мне не терпится оказаться дома, принять душ и попробовать уснуть. Но мама меня опережает.

— Спасибо, с удовольствием, — говорит она. Ее реакция меня удивляет, обычно она отказывается от приглашений, которые считает простой вежливостью. В детстве, когда мы ходили к кому-то в гости и мне что-то предлагали, даже просто стакан воды, она запрещала мне это брать. В туалет в чужом доме тоже нельзя было сходить, потому что это «неприлично» — так она повторяла мне