Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

— Мама, я все равно поеду. Уж лучше сидеть в зале ожидания, чем дома. Здесь я чувствую, будто умираю. И сумку с его вещами захвачу, помогу ему переодеться и устроиться, когда его переведут в палату. Как он там будет один? Даже подумать невыносимо. Пожалуйста, скажи, где его нижнее белье и пижама?

— Все упрямишься? Даже Джанни сказал, что это бесполезно.

— Мне все равно, что он сказал. Наберись терпения. Можешь не ехать.

Иду в ванную и встаю под душ. Тру лицо с той же энергией, с какой мама убирала кухню. Макияж еще не до конца смылся, а следы боли смыть еще сложнее.

Через десять минут я уже одета.

— Возьму такси и позвоню тебе оттуда, хорошо? — говорю я.

— Лидия, ты куда? Я тоже еду!

Когда мы спускаемся по лестнице, на каждом этаже открывается дверь, соседи выходят, здороваются, спрашивают, есть ли новости. У синьоры Де Лука наготове четки, которые она запихивает мне в сумку.

— Малышка, возьми. Падре Пио их благословил! — Она целует свою руку и проводит по моему лицу. Я благодарю ее и даже умудряюсь улыбнуться в ответ, хотя с каждым шагом мне все больше хочется плакать. Думаю только о том, что скоро вернусь домой с папой.

Во внутреннем дворе стоит Анжело. При виде нас он закрывает стеклянную дверь караульной будки и берет ключи от машины:

— Я вас отвезу, — говорит он, угадав, куда мы направляемся.

Глаза на его добром лице блестят от слез. Я обнимаю его и благодарю. С момента пробуждения это самые частые мои слова.

— Не переживай, Анжело, такси уже приехало. И потом, от Фатебенефрателли тебе возвращаться целую вечность, — отвечает мама. Он вытирает слезу, высмаркивается и убирает ключи обратно в карман.

Мы садимся в такси и просим проехать вверх к больнице через Испанские кварталы, чтобы добраться быстрее.

— Скажу дяде Джанни, что мы едем. — Мама набирает номер, но никто не отвечает. Когда вызов переключается на автоответчик, она огорченно сбрасывает его и пытается дозвониться снова и снова, не знаю, сколько раз.

— Он, наверное, разговаривает с врачами или отдыхает. Мам, перестань.

Она вздыхает и убирает телефон в сумочку. В этот момент звонит Аличе.

— Лидия, ну наконец-то! Как вы? Как тетя? Бедняжка, она, наверное, совсем разбита!

— Ну, как мы… Пока папа в реанимации, даже родственники не могут его навещать. Но мы все равно едем туда, где-нибудь переждем. Твой папа написал маме, сообщил, что ситуация уже не критическая.

— Да, мне он то же самое сказал. Слава богу, так мы уедем со спокойной душой. У нас через час рейс в Дубай, а потом летим на Маврикий. Набери меня, хорошо?

— Аличе, прости, но зачем, если ты будешь в самолете?

— Перелет четыре часа, как только приземлимся, включу телефон и, если увижу пропущенный от тебя, сразу перезвоню.

— Не переживай, думай о своем медовом месяце. Мы тут справимся.

— Лидия? — произносит она. — Все будет хорошо.

— Знаю, — отвечаю я, чувствуя, как сжимается желудок.

Через секунду, как убираю телефон, приходит сообщение. От Пьетро.

«Ты куда пропала? Ты же не поймала букет, а?»

И эмоджи, от которых мне хочется позвонить и накричать на него, какой он придурок.

«У меня не было времени, папе стало плохо, и сейчас мы с мамой едем в больницу».

Прочитав сообщение, он сразу же мне звонит.

— Лидия, черт побери! Что случилось? — Судя по голосу, он раздражен. Он всегда такой, когда кому-то из близких плохо. Однажды я сломала лодыжку, упав с лестницы, и он вел себя так, будто это он себе что-то повредил.

— На свадьбе у него случился сердечный приступ, — говорю я, не вдаваясь в подробности.

— Добрый день, господин председатель, какая приятная встреча… — Слышу шум на заднем плане, его кто-то зовет.

— Пьетро, ты где?

— На конвенте, сейчас начало. Но неважно, хочу узнать, как ты.

— Я нормально, но я нужна папе. Завтра, разумеется, не вернусь.

— Поменяешь билет? Когда приедешь?

— Как только папа оправится. Так что, надеюсь, скоро — к счастью, ему стало уже лучше. — Пока говорю, я инстинктивно касаюсь четок падре Пио.

— Слава богу. Пожалуйста, позвони мне. Я все брошу и отвечу.

— Спасибо, Пьетро. А теперь иди. Делай добрые дела.

— Надеюсь, так и будет. Советник не пришел. Эти гады отменяют встречи в последнюю минуту.

Его жалобы я сейчас слушать не в состоянии, могу думать только о папе. Быстро кладу трубку, но теперь я хотя бы спокойна, что сообщила ему. Несмотря ни на что, я знаю, что Пьетро есть. Со своим характером, привычками, но он есть.

Мы с мамой приезжаем в больницу и с сумкой направляемся к стойке регистрации.

Тетя Пуччи сидит в зале ожидания рядом с красивой рыжеволосой женщиной в больших солнцезащитных очках, которая читает газету. Увидев нас, тетя сразу встает и подходит обнять маму.

— Паоле’, ты молодец, что приехала! Не беспокойся, Феличе пришел в себя. Джанни сейчас спустится, он разговаривает с кардиологом. Они, к счастью, знакомы, и он сказал мне, что Феличе в надежных руках.

Мама смотрит на меня, и этого взгляда достаточно — так она благодарит меня за то, что я настояла на поездке в больницу.

— Хотите кофе? — предлагает тетя, убирая свою сумочку, чтобы мы могли сесть рядом.

— Я схожу, — вызываюсь я в приливе энергии. — Вам что взять?

— Принеси нам два капучино. Спасибо, Лидью’.

У тети Пуччи скверный характер, но у нее есть важное достоинство: она практичная, рациональная женщина и умеет навести порядок даже в бардаке. Она помогает вернуться на землю, и в итоге тебе становится лучше. На самом деле рядом с ней мама оживает: на щеки возвращается румянец, лицо расслабляется.

Капучино оказывается подарком судьбы. Мне лучше не мешать им, пусть побудут вдвоем. Думаю, тетя Пуччи очень привязана к своей вечно недовольной и временами (то есть частенько) сварливой родственнице. Возможно, потому, что она безобидна: тот, кто сам себе и палач, и жертва, не в силах никому навредить.

Если папа в надежных руках своего брата, то мама — в руках тети, думаю я, направляясь в кафе при больнице.

Притом я сама никогда в жизни еще не чувствовала себя такой одинокой. Мое присутствие здесь ни к чему, есть я или нет — это ничего не меняет, я скорее мешаю. Мой приезд в Неаполь нарушил хрупкое равновесие.

Мама с папой похожи на те дома, что я в детстве строила из палочек. Они чудом держались, но все же не падали. А я — та деталь, от которой рушится вся конструкция,