Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

Мы едва успеваем обняться, как слышится сирена скорой помощи, сразу за ней подъезжает легковая машина с врачами. Сирены воют на всю громкость, большинство гостей закрывает уши руками.

— Пропустите, пожалуйста! Отойдите! — кричит мама, освобождая путь парамедикам.

— Отличная работа, коллеги. Вы спасли ему жизнь. Мы стабилизируем его состояние и сразу поедем в больницу Фатебенефрателли, — говорят врачи дяде Джанни и Грегорио, подключая отца ко множеству проводков и трубок. Они надевают ему на лицо маску и грузят его на носилки. Веки у него опущены, рот все еще приоткрыт, а лицо посерело.

— Паола, не переживай, сердце запустилось. Я поеду вместе со скорой. Буду с вами на связи. Лидия, прошу тебя, держись и сохраняй спокойствие. — Дядя даже успел ласково коснуться мокрого от слез лица моей матери.

Она очень бледная, кажется, крики отняли у нее последние силы. Отец Данило придвигает ей кресло, и она медленно садится, опираясь на подлокотники.

— Джанни, ты куда?

— Пуччи, ну а как ты думаешь? Я не оставлю брата.

Стоящая рядом Аличе выглядит опечаленной — реакция тети Пуччи ее задела. Грегорио обнимает ее и просит не волноваться, говорит, что все наладится. У него есть коллеги в больнице Фатебенефрателли, он уже позвонил им, двое из них дежурят. Неужели в этот раз моя кузина вышла замуж за правильного врача.

— Джанни, пожалуйста, ты не можешь уйти, только не ты! — почти умоляет его тетя Пуччи.

Не знаю, что ее огорчает больше: нездоровье деверя или испорченная свадьба. Хотя, наверное, знаю.

Дядя даже не отвечает ей, лишь окидывает взглядом, полным разочарования. А потом поворачивается ко мне и шепчет:

— Не оставляй маму одну.

Мне хочется подбежать и обнять ее, но я не могу шевельнуться, ноги приросли к полу. Чувствую только холод. У моего отца сердечный приступ, и я уже больше ничего не понимаю.

8

Оркестр начинает играть Smoke Gets in Your Eyes, я узнаю ее по первому аккорду. Оборачиваюсь, ища его взглядом, а он стоит прямо за мной. Галстук немного ослаблен, в руках два бокала с шампанским.

— Ты же не хочешь пропустить Platters? Потом выпьем, идем! — говорю я, зная, что другого он от меня и не ждал. Он всегда хорошо танцевал и в молодости был душой компании.

— Хорошо, пошли, — отвечает он.

Ведет меня в центр зала, протягивает мне руку. На нас все смотрят, и мы улыбаемся в ответ.

Когда мы делаем первые шаги, певец неожиданно фальшивит. Потом еще раз. Инструменты, похоже, тоже расстроены, они свистят, берут раздражающе высокие ноты, пронзающие барабанные перепонки.

Я морщусь, хочу зажать уши, но он не отпускает мою руку, продолжая танцевать.

— Папа, хватит, пойдем! Это невозможно слушать.

Он ничего не говорит, будто оглох. Пол начинает трястись, комната внезапно пустеет.

— Папа, надо идти, нам нельзя тут оставаться! Прошу тебя!

Под ногами расползается трещина, мне не за что ухватиться. Он отпускает мою руку и падает в разлом.

— Папа! — кричу я во весь голос.

— Лидия! Проснись, Лидия!

Открываю глаза, лицо мокрое от слез. Сердце стучит как сумасшедшее, во рту неприятный привкус. Я свернулась калачиком на диване, так и не сняв платье со свадьбы Аличе. Оно все помялось — как и моя спина, разболевшаяся от сна в неправильном положении.

— Где папа? — взволнованно спрашиваю я. Часть меня наивно надеется, что то, от чего я сейчас проснулась, просто кошмар и в реальности ничего такого не произошло. К сожалению, это не так. Воспоминания о вчерашнем вечере свежи в памяти и проносятся в мыслях, как кадры из фильма ужасов.

Ответ мамы я услышать не успеваю, так как меня охватывает тошнота, и я бегу в ванную.

— Ты в порядке? Лидия, прошу, не хватало еще о тебе беспокоиться!

Моя мать в жизни всегда хотела лишь одного: чтобы ей не нужно было ни о чем беспокоиться.

— Да-да. Я в порядке. Нужно выпить кофе, голова разламывается.

— Я только что приготовила. Была на кухне и услышала, как ты кричала во сне.

— Может, попробуем вернуться в больницу? — предлагаю я, прополоскав рот.

— Сейчас смысла нет. Нас снова никуда не пустят, как было и вечером. Я жду звонка от дяди Джанни. Он отправил мне сообщение, что папе уже намного лучше и что его держат в реанимации просто для подстраховки.

— Слава богу, мама. Слава богу.

Открываю дверь ванной и вижу ее на пороге. Глаза у нее опухли, и сама она бледная.

— Прими душ, чтобы мы смогли сразу же выехать, если нам позвонят. Нам добираться не меньше получаса.

Брожу по дому, как зомби, в поисках телефона. В своем великолепном платье теперь я выгляжу как персонаж из «Трупа невесты» Тима Бертона.

— Посмотри на диване, ты уснула с этой штукой в руке, — кричит мама из кухни. Она оттирает плиту губкой с чистящим порошком — кажется, кроме нее, никто больше не пользуется такой древностью.

Нахожу свой мобильный телефон между подушками. Больше двадцати пропущенных звонков, почти все от Аличе, один от Пьетро и два с номера, который я не узнаю. Точно из больницы, какая же я дура, что оставила беззвучный режим!

Я тут же перезваниваю, сердце чуть не выскакивает из груди. На втором звонке отвечает смутно знакомый голос, но я его не узнаю.

— Лидия, это я.

— Простите, кто говорит?

— Франческо. Папа дал мне твой номер. Он есть в списке контактов на случай ЧП.

Не отвечаю. Не думала, что у моих родителей есть список контактов на случай ЧП.

— Мне рассказали про Феличе, и я хотел узнать, чем могу помочь.

Глаза горят, словно в них вылили ведро соленой воды, и снова подступают слезы.

Мне не сдержать рыдания. Но все же я выдавливаю:

— Спасибо, Франческо. Папе лучше. Мы скоро поедем к нему, ждем, когда его переведут из реанимации. Мы все просто очень перепугались.

— Это хорошая новость. Теперь у тебя есть мой номер. Обещай, что позвонишь, если что-то понадобится, хорошо? Я сразу же приеду.

Я снова благодарю его, прощаюсь и только вытираю слезы, как входит мама с чашкой кофе и кусочком шоколадной кростаты.

Это папин завтрак, он ест кростату на балконе, а потом дожидается птиц, которые всегда пунктуально прилетают за крошками.

— Дядя звонил? — спрашиваю я, прокашлявшись.

— Пока нет, но давай постараемся не волноваться. К тому же, пока папу не переведут в обычную палату, нас к нему не пустят. Мы