Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

У барной стойки хаотичная очередь: мужчина заказал двадцать кофе и столько же бриошей в родильное отделение. Он счастлив и раздувается от гордости. На вопрос, мальчик у него или девочка, отвечает:

— Мальчик, прямо как я! Я видел, как он родился, я взял его на руки от врача и отнес в отделение неонатологии! Я присутствовал при всех осмотрах!

Меня это трогает, хотя потом я думаю о молодой матери, которой не только пришлось приложить нечеловеческие усилия и родить ребенка, но и затем услышать, что больше всех в итоге сделал отец. Люди смотрят на него с восхищением, будто он действительно сам произвел кого-то на свет. Мне одной это кажется неуместным?

Надеюсь, мужчина не ждет, что его партнерша подарит ему что-нибудь за то, что он пожертвовал свою сперму и отнес их новорожденного сына в отделение.

Через мгновение мне становится стыдно за свои дурные мысли — и за то, что я вижу гниль даже в прекрасном моменте.

— Вы что возьмете, синьора? Я угощаю! — поворачивается ко мне новоиспеченный отец.

— Не стоит, спасибо, не беспокойтесь.

— Да что вы! Меня уже ничто не может побеспокоить с тех пор, как родился Диего!

— Если вы настаиваете, то, пожалуйста, три капучино, спасибо.

После такой любезности мне стало еще хуже — а я этого беднягу посчитала самодовольным болваном.

— Один кофе здесь, пожалуйста, а еще два приготовите через пару минут с собой? — спрашиваю я бариста. Она стучит по стойке длинными ногтями, украшенными стразами в виде цветочков. Этот звук сводит меня с ума, мне хочется их оторвать.

Все здесь счастливы, а мрачный злодей среди них я.

Я делаю первый глоток капучино, на пенке которого нарисовано безукоризненное сердечко из какао.

— Он же сладкий! — возмущаюсь я, сделав один глоток и едва сдерживаясь, чтобы не выплюнуть.

— Синьюри’, вы же не сказали, что хотите горький! Верните, я приготовлю вам новый.

Я и забыла, что в Неаполе по умолчанию кофе сладкий. Возможно, потому, что из-за горечи становится грустно и страшно, этот вариант даже и не рассматривается. Только сладкий — всегда, что бы ни случилось.

— Нет-нет, я спешу, ничего не нужно, все равно спасибо.

Оставляю еще дымящуюся чашку с сердечком на прилавке.

Все эти истории про трагедии, благодаря которым мы становимся лучше, просто ерунда. Лучше становятся те, кто уже и так хороший. В ином случае они становятся оправданием для ужасного поведения.

Беру два картонных стаканчика с капучино для мамы и тети и иду в зал ожидания.

Но там я их не вижу, все стулья пусты. Только газета, которую читала женщина рядом с тетей Пуччи, валяется скомканная на полу. Поднимаю ее, сажусь и жду их со стаканчиками в руках. Минуты проходят, нервы уже на пределе. Пытаюсь позвонить им, но никто не отвечает. Они даже не посчитали нужным предупредить — наверняка пошли купить журнал или еще что-то, а меня оставили ждать как дурочку.

Наконец я вижу дядю Джанни. Он выглядит усталым, заметно, что за все это время он глаз не сомкнул.

— Лидия, тебе лучше подняться туда.

— Дядя, что случилось? Где мама?

— Идем, идем. — Выражение его лица меняется, он пытается сдержать гримасу боли.

— Что-то с папой? Его не перевели из реанимации? Ему хуже? Разве ему не стало лучше?

Я задаю тысячу вопросов — у меня не очень получается упорядочить мысли в голове. И тут в сознании загорается лампочка. Эта мысль мне не нравится, она пронзает мне сердце. Я неуверенно шагаю, натыкаюсь на столик, капучино падает на пол, превратившись в коричневую лужу.

— Где он? — спрашиваю я, на глаза наворачиваются слезы. — Дядя, где он?

— На третьем этаже.

Бегу вперед, ищу лестницу, нахожу ее и поднимаюсь, перепрыгивая через две ступеньки. Спотыкаюсь, но страх придает сил бежать дальше.

Преодолеваю последний пролет еще быстрее, будто за мной гонятся бешеные собаки и хотят меня укусить. Оказавшись там, я с трудом пытаюсь отдышаться. Вижу маму и тетю, они стоят в обнимку. Рядом с ними двое врачей, они молчат, опустив головы.

Мне нужно подойти к ним, попросить увидеть папу, он должен знать, что я не уехала сразу после свадьбы.

Он просил меня остаться в Неаполе подольше, но я сказала, что в Триесте у меня дела. Но вот я здесь, я остаюсь. Мы успеем поболтать, попить кофе, пойдем в его мастерскую, где он хотел показать мне новую картину. Он ждал моего совета по поводу цвета неба, хотел добавить немного фиолетового, но сомневался. Красота картины зависела от этой детали, говорил он.

«Попозже», — сказала я, когда мы вернулись от портного и папа снова попросил меня заглянуть в магазинчик. Но сразу после ужина я уснула на диване.

«Давай завтра», — сказала я ему вчера утром, когда он хотел приготовить мне кофе, а я пошла к той проклятой косметологине.

Он расстроился, хотя и пытался скрыть это, но я поняла. Поняла по тому, как на секунду затуманился его взгляд.

Ненавижу себя за то, что была такой поверхностной.

Папа никогда у меня ничего не просил, и его единственную просьбу я проигнорировала.

Как только мы выберемся из этой ужасной больницы, он покажет мне свою картину, а еще мы никогда больше не будем ничего откладывать.

Мама и тетя видят меня и подходят, протягивая ко мне руки. Они крепко обнимают меня, словно сеть, поймавшая рыбу, которая теперь никогда не сможет освободиться.

— Где папа? Пожалуйста, скажите! Где он? Я хочу его увидеть.

— Лидия, папы больше нет.

9

Церковь переполнена, но я замечаю это, только когда поворачиваюсь к выходу после завершения службы. Стоило нам переступить порог, мама взяла меня за руку и больше не отпускала.

Мы сели на скамейку в первом ряду и сидели обнявшись от начала до конца. Она никогда еще не казалась мне такой маленькой и хрупкой, такой беззащитной. Для нее папа был непоколебимой опорой, он заботился о доме, о работе, избавив ее практически от всех хлопот. Не думаю, что она когда-либо оплачивала счета на почте или получала заказные письма на свое имя.

Она в ответ следила за тем, чтобы всегда был готов горячий обед и ужин, но я не знаю, случалось ли ей проявлять настоящую любовь к нему. Даже наоборот, она не упускала ни единой возможности сказать что-то поперек. Ее