Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

чтобы я снова попробовал сдать экзамены, не беспокоился о бумажной волоките и думал только об учебе. Он постоянно повторял мне это, даже в последние дни перед своей смертью. — При этих словах глаза у него блестят.

— Как замечательно, Франческо! Наконец-то я вижу кого-то счастливого, целеустремленного, а не мрачного и угрюмого. В Триесте меня окружают сплошные пессимисты. Такая тоска! Я и забыла, что здесь вы все счастливы.

— Так возвращайся, почему нет? — У него тот же взгляд с хитринкой, что и в детстве. Тот же, что и одним далеким летним полднем, когда мы обменялись чистым и невинным поцелуем, который я никогда не забуду.

— Тебя послушать, все так легко! — возражаю я.

— Но это правда легко. Прости, а что тебя останавливает?

Я молчу. Никакой из вариантов ответа не кажется особенно интересным. К счастью, он нарушает молчание:

— Ты же все еще преподаешь, да?

— Да, литературу и философию в старших классах. В этом году мне не надо было присутствовать на выпускных экзаменах, иначе кто бы стал слушать Аличе! Я бы не смогла приехать во время экзаменов.

И пока говорю, понимаю: вот у кого больше нет энтузиазма ни в глазах, ни в жестах, ни в мыслях — у меня самой.

— Как жаль… должно быть, интересно наблюдать за ребятами на таком важном этапе их жизни.

Не припомню за ним такого оптимизма. Для меня это что-то крайне скучное — а он откликается так позитивно. Хотя, конечно, когда-то преподавание было для меня настоящей страстью. Я ночи напролет планировала культурные поездки, собирала средства на покупку книг и пополнение скудной и малоинтересной школьной библиотеки. Однажды даже придумала поиск сокровищ по следам Итало Звево и Джеймса Джойса[26] в Триесте.

— Лидия, давай начистоту: сколько раз нам снились выпускные экзамены? Мне — раз сто, не меньше.

— А мне никогда, — глядя в окно, отвечаю я.

— Да брось, не может быть! Каждому хоть раз снится, что он снова сдает экзамены.

— Может…

Я сама себе уже не нравлюсь и в отражении в стекле кажусь себе еще страшнее.

— Мы правильно сделали, что поехали через Военный госпиталь: две минуты, и мы на месте. Не опаздываем? — К счастью, Франческо сменил тему. Мои односложные ответы едва ли можно назвать интересными.

— Нет, наоборот! Даже раньше приехали.

Бросаю взгляд на часы на приборной панели и вздыхаю. Скоро придется нацепить на лицо самую сияющую улыбку. Но хотя бы здесь, с ним, можно обойтись без нее.

— Ты заметила, как мы ехали? Это благодаря тем урокам твоего отца. Мой всегда был занят в караульной, а Аугусто уже плохо видел, — рассказывает Франческо, паркуясь у ворот виллы Виттория.

— В самом деле? Я этого не знала.

— Ты только переехала в Триест, а мы с ним стали видеться по субботам. Я заходил поздороваться с папой, потом заглядывал к Феличе, когда он закрывал магазин. Он заставлял меня для тренировки парковаться и трогаться с горки, а потом мы шли есть пиццу a libretto[27] на виа дей Трибунали.

— Ох, папа… Он очень хотел сына.

— Да брось! По тебе он безумно скучал. Всегда говорил, вспоминал. Никогда не видел, чтобы кто-то так гордился своим ребенком.

— Не так, как твой. Я-то ничего особенного не сделала.

Не могу посмотреть ему в глаза. Возможно, потому, что мои, в отличие от его, не светятся от счастья.

— Лидия, наши родители любят нас не за то, кем мы стали, и не за нашу профессию.

— Моя мама как раз да! Именно за это.

Мы дружно смеемся. Я почти готова предложить ему уехать отсюда подальше и поболтать где-нибудь на набережной Мерджеллина. Мы купим пакетик горячих таралли[28] с салом и перцем в одном из тех киосков, от которых мою маму передергивает — «Лидью’, как же там воняет!» — и выпьем по бутылке холодного пива. Потом будем гулять допоздна у моря, ни о чем не думая и ни о чем не волнуясь.

Сбежать прямо сейчас — конечно, идея неосуществимая, потому что в ворота виллы как раз въезжает серый «Мазерати» с невестой.

— Господи, подружка невесты не может приехать последней! Мне надо бежать. Спасибо, Франческо, ты меня так выручил! Передавай привет своему отцу — ты же к нему сейчас? Будем надеяться, он уже вырвался от синьоры Де Лука. Она все так же болтает без остановки?

Он не отвечает, но улыбается.

Я выхожу и поправляю платье: к счастью, оно не помялось.

— Лидия?

Оборачиваюсь: Франческо выглядывает из окна:

— Ты же понимаешь, что стиральная машина синьоры Де Лука была отговоркой, правда? Я просто хотел отвезти тебя сам.

— И правильно сделал. Пока, Франче’!

В парке виллы впервые с приезда в Неаполь я чувствую легкость. Иду быстрым шагом, гордо, даже не боясь вывихнуть лодыжку на высоких каблуках. Тревога уступила место какому-то давно позабытому ощущению, похожему на мурашки.

6

Когда я добираюсь до открытой площадки, где будет проходить церемония, у меня перехватывает дыхание. Около сотни кованых стульев расставлены полукругом, их спинки украшены эвкалиптом и белыми пионами. В центре возвышается арка из плетистых роз — в нее, как в рамочку, встанут молодожены и священник.

Парк виллы Виттория окружают деревья, их листья ласкает приятный ветерок, и атмосфера кажется романтичнее и мистичнее, чем в любой церкви. Мне остается лишь восхищаться таким изяществом.

— Лидия, где ты была? Аличе не может выйти, пока тебя нет. Она только что приехала, ждет тебя в номере, иди, иди! — бросается ко мне тетя Пуччи.

— Тетя, есть еще пять минут, уже спешу, — успокаиваю ее я и направляюсь туда, понятия не имея, где находится этот пресловутый номер.

Спрашиваю дорогу у первого встреченного официанта и дохожу без проблем. Аличе сидит на голубом диванчике. Дядя Джанни, очень элегантно одетый, стоит рядом и поправляет бутоньерку.

Увидев меня, Чиче вскрикивает от восторга, и ее улыбка освещает всю комнату.

— Лидия, наконец-то! Где ты была? Я думала, приеду, а ты уже здесь!

Вряд ли в мире есть невеста прекраснее. Аличе каждый раз превосходит саму себя, тут и говорить нечего. На ней короткое белое платье из плотной ткани, слегка объемное, как воздушный шар, с очаровательным квадратным вырезом. Никаких сборок, кружев или бусин. Волосы собраны в легкий свободный пучок, украшенный белым пионом. Босоножки подчеркивают стройные изящные ноги. Они серебряные, что придает наряду нотку бунтарства, как раз в ее характере.

— Дай посмотреть на тебя… Лидия, ты великолепна!

— Я тут ни при чем, — отмахиваюсь я. — Это