Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

лице, должно быть, написано такое же отвращение. Еще не хватало, чтобы Аличе начала советовать мне своего парикмахера — вот окажется таким же, как косметолог, и тогда я влипла. Меня как минимум побреют налысо.

— На следующей неделе я иду к Массимилиано, если хочешь, и тебя запишу.

Вот она, Чиче. Никогда не заставит ждать советов о красоте. Полагаю, Массимилиано и есть парикмахер, даже нет, куафер — или стилист.

— Чиче, спасибо, но я не знаю, где буду на следующей неделе. И потом, после встречи с Шанти я предпочту какое-то время держаться подальше от «оздоровительных центров». Я хотела предложить маме поехать со мной в Триест. Чтобы она отвлеклась…

Кузина опускает взгляд, явно расстроенная. Не знаю, то ли потому, что я нелестно отозвалась о ее подарке, то ли потому, что хочу уехать и забрать маму. Сегодня я все только порчу. Пытаюсь это исправить:

— Теперь ты мне скажи, зачем ты вернулась? Ты с ума сошла?

— Я была бы сумасшедшей, если бы осталась там валяться задницей кверху, пока…

На этот раз я обнимаю ее, и она замолкает.

— Грегорио наверняка нас ненавидит. Мы испортили ему не только свадьбу, но еще и медовый месяц! — Я хотела как-то разрядить обстановку, но выходит ужасно. Словно иду по дороге с ямами и могу упасть с каждой следующей фразой.

— Лидия, вы ничего не испортили. Свадьба же состоялась. Разве что ужин, но знаешь, что мы сделали? Отдали его на благотворительность! Пожертвовали всю еду в небольшой приют для беженок с детьми. Представляешь, как ребята были счастливы, увидев шестиярусный торт!

Как Аличе удается превращать боль во что-то хорошее? Я не слышу в ее словах ни сожаления, ни обиды.

— Кейтеринг справился великолепно, они доставили все в лучшем виде и ничего за это не взяли. Конечно, маме бы хотелось заморозить все блюда и обеспечить себе обеды и ужины на целый год! Ты же знаешь, какая она.

Киваю, и мне немного грустно от мысли, что тетя Пуччи сердится из-за не доставшегося ей роскошного шведского стола. Я всегда думала, что это бедные стараются беречь каждый цент, ничего лишнего не покупать. Но тетя доказала мне обратное: у богачей есть привилегия не знать тревог из-за нехватки средств. И, прекрасно осознавая свое богатство, они с таким же рвением и без малейшего стыда просят скидки. В конце концов, этому нас учил дядя Скрудж.

«Кто не бережет монетку, тот сам ее не стоит», — повторяла тетя Пуччи, когда кто-то указывал на ее чрезмерную экономность. На свадьбу она денег не жалела, но, думаю, уточняла цену каждой устрицы.

— Конечно, сейчас бы и я с удовольствием съела ризотто с морепродуктами и икрой, — замечает Аличе, касаясь своего живота.

— Ну, время обеда давно прошло, но… могу предложить тебе тарелочку отличного бульона!

Мы смеемся, и после всех событий мне в это не верится.

— Лидия, я уже несколько часов не ела. Чемодан еще в машине, я приехала сразу из аэропорта.

— Прости, а как же Грегорио?

— А, он остался на Маврикии, — беспечно отвечает она, и я не верю своим ушам.

— ЧТО?

— В итоге хорошо, что вы не успели предупредить нас до посадки. Тогда бы мы оба остались, и мне было бы очень обидно за Грегорио. Когда мы приземлились и я узнала от мамы, что дядя умер, то сказала ему, что возвращаюсь, и он сразу же начал искать обратный рейс. Мне пришлось уговаривать его остаться, и потом, поменять билет оказалось очень недешево. Хотя бы одному из нас не пришлось страдать так уж сильно. Он работает с утра до вечера, смены в больнице выматывающие. Он заслужил отдых.

— Да, но это же не просто отдых, это медовый месяц… — настаиваю я.

— Лидия, ну брось. Это мой третий медовый месяц. К тому же на Маврикии я уже была. И что важнее, у нас с Грегорио целая жизнь впереди. Нам почти сорок, мы уже не юная парочка, которая никогда не ездила в отпуск вдвоем!

— Чиче, я правда не знаю, что сказать. Спасибо.

Она делает вид, что не услышала, но я знаю: если она вернулась в Неаполь, то решила, что тут ей будет лучше. Надеюсь, на этот раз то, что она сначала сделала, а потом подумала, окажется плюсом и ей не придется о том пожалеть.

— Слушай, я ужасно голодная. Предлагаю вылить бульон в унитаз, хотя мне и жаль, что потом канализация пропахнет прогорклым жиром и чесноком. Схожу в ростиччерию[33], вернусь через пять минут.

Мало кто способен удивить меня так, как моя кузина. То она кажется капризной избалованной девочкой, а потом — уже женщиной, которая готова ради своей цели весь мир перевернуть.

До сих пор не могу поверить, что она бросила бедного Грегорио одного в свадебном путешествии ради меня. Интересно, родная сестра бы так поступила? Возможно, называя нас в детстве не кузинами, а сестрами, это и имели в виду: связь не менее сильную, чем сестринство.

«Родные сестры всегда дров наломают», — часто повторяла моя мать. Со своими она никогда не ладила.

В ожидании Чиче ложусь на диван рядом с креслом, в котором спит мама. Она уснула крепко — ни шум, ни неприятный запах ее не разбудили.

Глаза закрываются, хотя в животе урчит. Усталость пересиливает голод. Я даже где-то читала, что самой жестокой пыткой было лишение сна, а не пищи.

Наконец чувствую, как тело расслабляется, дыхание замедляется, веки тяжелеют — но диван неудобный, сиденье продавленное. Просовываю руку под подушку, пытаясь найти положение, в котором не заработаю синяков или мышечных спазмов. Нахожу льняное полотенце — его папа всегда клал в изголовье дивана, чтобы не запачкать. Он часто засыпал на нем под какой-нибудь старый фильм по телевизору и в спальню к маме не поднимался.

Прижимаю полотенце к груди и, обманывая себя, представляю, что обнимаю его. Хотя бы в последний раз.

В дверь звонят раньше, чем я ожидала, и я встаю открыть Аличе.

Проснулась и мама.

— В чем дело? — спрашивает она, вздрогнув в кресле.

— Мама, не волнуйся, это Аличе. Она ходила за едой, — отвечаю я, разминая шею.

— Чиче? Но что она тут делает, разве у нее не медовый месяц? И чем так воняет?

Кастрюля все еще стоит на кухонном столе. Бегу выливать ее в туалет, пока Аличе не вернулась. Наливаю поверх немного моющего средства — сочетание двух запахов поистине убийственное. Смываю воду и, задержав дыхание, выскакиваю из этой газовой камеры и бегу к двери.

— Пьетро!

К счастью, между рабочими звонками он все же опомнился.