Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

— Нет! — хором отвечаем мы.

— А на двери магазина твоего отца нашел вот это уведомление — тут говорится, что заказное письмо не было доставлено. Я его забрал. Принесли утром, видимо: чернила уже начали выцветать на солнце.

— Спасибо, Пьетро. Садись, попробуй крокет, — говорю я, убирая уведомление в верхний ящик буфета, где хранятся резинки, мотки бечевки и оберточная бумага, которую мама с аккуратностью хирурга снимает с упаковок, чтобы потом использовать еще раз.

Видимо, благодаря диетической коле его сэндвич переварился со скоростью света, потому что он ест один крокет за другим: ломает пополам и наслаждается видом тягучей моцареллы с кусочками прошутто и салями.

— Вы уже решили вопросы с наследством? — непринужденно спрашивает он, с удовольствием жуя.

— Вообще-то нет. Даже не знаю, с чего начать, — отвечаю я, надеясь, что тем самым не спровоцирую очередной монолог о бюрократии. Он знает, что я это ненавижу.

— Ну, ты же юрист, разве нет? Мог бы что-то и подсказать, — предлагает Аличе.

— Вообще-то я бухгалтер, — раздраженно уточняет он. — И это не моя сфера. Я занимаюсь корпоративным правом.

Он облизывает пальцы после очередного крокета.

— Ладно, но ты уж точно понимаешь здесь больше нас, так? — настаивает Аличе.

Я уже могу прочитать мамины мысли: что он тот еще лентяй и эгоист, и если ему надо сделать хоть капельку больше положенного, то он еще долго будет тыкать в это всех носом. «Ну и ну, как тебе, бедному, тяжело, смотри не надорвись!» — безжалостно сказала бы она.

Но Пьетро такой со всеми, даже со своими родителями.

Более того, ради меня он делает то, что даже не подумал бы сделать для других. Ради меня или ради какого-нибудь министра. Например, как в тот раз, когда он ждал какого-то члена парламента в аэропорту до глубокой ночи. Жаль только, что депутат не поехал с Пьетро, как было оговорено с его секретаршей, а сел в такси, снисходительно помахав ему рукой.

— Что ж, хорошо. Завтра все выясним, не волнуйтесь, — смирившись, говорит он, открывая еще одну кока-колу.

Я с облегчением выдыхаю. Мама преувеличивает. Просто Пьетро очень организованный человек и работает в другой сфере, он же не нотариус.

Конечно, он всегда пытается отстраниться от чужих проблем, и неважно, о чем речь. Но потом все же может опомниться.

Папа был полной противоположностью: он сразу бросался на выручку другим, даже не задумываясь. У него это получалось естественно. Он помогал всем, кто в том нуждался, будь то Нана’, Чиро ’о Пацц или синьора Де Лука.

Такая черта, наверное, досталась ему от дедушки Адольфо, стоматолога, который большую часть времени бесплатно лечил нуждающихся. К их маленькому домику в квартале Баньоли, где на первом этаже и находился врачебный кабинет, к вечеру выстраивалась очередь. И каждый как мог старался расплатиться: кто приносил хлеб, кто предлагал убраться в саду или постричь бороду и усы.

Дедушка обычно отказывался, лишь иногда соглашался взять что-нибудь — только ради своих пациентов, желавших отплатить ему добром.

Бабушка Лидия часто мне говорила: «Он слишком много работал — всегда был рядом для других, но не для нас. И мне это совсем не нравилось!»

Великодушие ее мужа к другим означало проявление неуважения к ней, и она создала себе образ брошенной жены.

Последней его грубостью была смерть от сердечного приступа, оставившая ее вдовой без средств к существованию, потому что он совершенно не умел откладывать заработанные деньги.

Это несчастье ее сильно закалило.

Бабушка чем-то напоминает мне мать: у моего деда был врачебный кабинет, а у моего отца — «Кафе Неаполь». Возможно, дети и правда ищут в тех, в кого влюбляются, черты отца и матери: мы стремимся к чему-то знакомому, потому что менять правила игры страшно. В болоте, может, и застой, но там тепло и спокойно, а прыгать в незнакомые воды не всегда полезно для здоровья. Так что, когда сомневаешься, лучше оставаться на месте.

Но потом наступает момент, когда мы перестаем повторять этот сценарий. Вот почему я переехала за восемьсот пятьдесят километров от родителей и выбрала Пьетро, не похожего ни на маму, ни на папу.

Эти карты я сама вытащила из колоды и играю ими, чтобы вечная спираль раздражения, в которой оказались мои родители, не закручивалась дальше.

Только теперь я не знаю, правильно ли поступила. Что-то мне подсказывает: как бы ловко ты ни блефовал, казино всегда выигрывает.

14

— Лидия, Лидия…

Чувствую прикосновение к плечу. Глаза еще закрыты, и я не разомкнула бы веки ни за что на свете. Этой ночью я впервые за несколько суток смогла поспать.

— Мама, сколько времени? Еще темно, ты плохо себя чувствуешь?

Голова раскалывается.

Включаю светильник и вижу, что она сидит на краю моей кровати, бледная, с глубокими темными кругами под глазами. Она будто постарела на двадцать лет.

— Пьетро прав, — говорит она, глядя в пустоту.

— В чем? При чем тут вообще Пьетро?

— По поводу магазина, Лидия. Кто теперь будет им заниматься? — Голос у нее тихий, хриплый.

Вчера за ужином тетя Пуччи спросила, что мы планируем делать с «Кафе Неаполь». Мы с мамой ничего конкретного не ответили, но встрял Пьетро, убеждая нас принять решение.

«Тело твоего отца еще не остыло, а они про деньги», — сказала мне мама, когда мы несли посуду на кухню.

— Мам, три часа ночи, я выпила снотворное, нам правда надо обсуждать это именно сейчас?

Головная боль не проходит, даже наоборот — в череп будто забивают гвоздь.

— Что ты выпила? Господи, да ты на него подсядешь!

— Да нет же, мам! Мне его дала Аличе, это натуральное лекарство. Я обычно ничего не принимаю, но у меня недосып примерно сто часов, и оно подействовало сразу. Я вырубилась, — отвечаю я.

— Чиче у нас умница и красавица, но, мне кажется, с медикаментами у нее странные отношения. Не наделай глупостей, хорошо? — выговаривает она мне, вот так, ни с того ни с сего.

— Мам, пожалуйста, постарайся отдохнуть. Сейчас мы точно ничего не можем сделать, а завтра спокойно все обсудим и уладим. Я отведу тебя в постель и заварю тебе ромашковый чай с мелатонином, хорошо? — умоляюще предлагаю я.

Мы спускаемся по лестнице, я держу ее за руку и боюсь, что вот-вот споткнусь о подол ночной рубашки, которая доходит до пяток, и