Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

— Не о чем говорить, — возражает она. — Я не хочу втягивать в это Франческо, который потом все расскажет своей матери.

Вот она, причина ее злобы. Интересно, когда и, что важнее, почему мама записала Ирен во враги. Подозреваю, дело в том, что та нашла в себе смелость и силы развестись с Анжело и влюбилась в состоятельного адвоката. А моя мать не чувствовала себя счастливой с папой и не видела выхода.

А я-то тогда, в кофейне после похорон, думала, что они смогут снова начать общаться. Судя по всему, я ошибалась. В их объятии была только вежливость, а не искренняя привязанность — во всяком случае, не с маминой стороны.

— Не сомневаюсь, Франческо так бы никогда не поступил, учитывая, что это профессиональный секрет. Который и так секрет Полишинеля. Кроме магазинчика, дома и счета в банке, больше ничего нет!

— Можно я сама буду решать?

— Да, мама. Решай сама. Мне без разницы. Чем быстрее со всем разберемся, тем лучше.

Меня спасает звонок телефона.

— Любимая, сегодня в семь вечера у нас встреча с нотариусом! Сказано — сделано! А потом пойдем ужинать. Сейчас заеду арендую автомобиль. Заберу вас в шесть тридцать.

Пьетро так взволнован и говорит так громко, что мама все слышит.

— Лидия, по поводу магазина…

Я больше не хочу ее слушать — во всем, что она говорит, чувствуется застарелая злоба, которая накапливалась много лет. Мне больно видеть ее такой, особенно в ее возрасте. Сейчас ей бы стоило простить, отпустить и облегчить свою душу. Последние годы жизни надо провести спокойно, без врагов — реальных или, как в ее случае, воображаемых.

— Слушаю, мама. — Думаю, нетерпение в моем взгляде заметно хорошо.

— Я хочу продать его. На заработанные деньги можно будет жить. Аренда — это сплошная головная боль, так говорит тетя Пуччи.

Да, но есть нюанс: тетя Пуччи сдает квартир тридцать, не меньше. Конечно, по закону больших чисел время от времени какие-то неприятности у нее бывают.

Больше всего меня здесь задевает то, что мое мнение даже не учитывается, хотя вопрос касается и меня — второго наследника с половиной прав.

— Не думаю, что папа хотел этого, — пытаюсь возразить я. — Он любил «Кафе Неаполь».

— Лидия, ты все еще веришь в эту романтическую чушь? «Папа хотел другого», и почему вы все так на том настаиваете? Эта лавчонка — провал твоего отца! Тебе разве кажется справедливым, что в восемнадцать лет ему пришлось идти работать и быть на побегушках у того старьевщика, чтобы содержать свою мать, да еще и брата?

— Мама, о чем ты говоришь? Ты вообще в курсе, что это случилось пятьдесят лет назад?

Обида для моей матери как сорняки, которые растут где придется и не дают ничему другому цвести. Она застряла в колючих зарослях своей ненависти. А я слишком устала, чтобы заниматься прополкой.

В чем-то она права: папа хотел учиться в университете, возможно в Академии изящных искусств. Он прекрасно рисовал и со своим талантом мог добиться многого. Но я никогда, ни единого раза не слышала, чтобы он пожаловался на выбор, который за него сделала его мать. Он с готовностью вышел на работу, но от страсти к искусству не отказался. А мой дядя, в свою очередь, учился, не поднимая головы: он знал, что не может тратить время впустую и сидеть на шее у брата, которому пришлось пожертвовать собой ради их семьи.

И потом папа, как это удается лишь действительно добрым людям, сумел найти в своей лавочке столько красоты! Он не просто варил там кофе, но и любил рисовать — в большом дальнем зале, где также был склад и где он держал большую часть своих картин. Там он обустроил студию, которую называл кабинетиком, тем самым принижая свой талант. Он всегда был жертвой своего же преуменьшения собственных заслуг.

Так обидно.

Моя мать не хотела, чтобы в доме пахло масляными и акриловыми красками, и он нашел себе уголок. Клиенты узнали про этот его дар и со временем начали делать заказы. Поскольку днем он работал, то частенько задерживался допоздна, чтобы закончить для них картины, — хотя подозреваю, что весь его сверхурочный труд был лишь предлогом держаться подальше от мамы. Каждый раз, когда он продавал картину, он выглядел по-настоящему довольным, хотя я никогда не слышала, чтобы он этим хвастался. Сколько я уже не была в его лавочке… Он сказал, что кое-что переделал в своей студии, но я так и не зашла посмотреть.

— Ключи от магазина на месте? — спрашиваю я, пытаясь снизить напряженность беседы, пока мама моет чашки, стоя ко мне спиной.

— Да, в верхнем ящике.

Я открываю его, беру ключи и прячу в карман вместе с уведомлением о заказном письме, которое вчера принес Пьетро. У меня наконец появился повод выйти и немного отвлечься.

— Ты куда, вернешься к обеду?

Когда моей матери за что-то стыдно, извинения ее всегда звучат одинаково: «Ты поел?», «Останешься на обед?», «Тебе что-нибудь приготовить?».

Я делаю вид, что не услышала, и закрываю за собой дверь. К сожалению, печаль вместе с ней не закроешь, она остается со мной.

16

Лифт занят: Анжело моет лестничные площадки, удерживая его на своем этаже. Слышно, как жалуются жители дома, недовольные, что им приходится подниматься пешком. Как можно так раздражаться из-за пожилого человека, который при этом еще должен зарабатывать мытьем лестниц?

Я сбегаю по ступенькам, чтобы синьора Де Лука не успела меня увидеть и задержать какой-нибудь болтовней.

Из-за жары все уже высохло. После ссоры с мамой и лишнего выпитого кофе запах моющего средства с лавандой успокаивает.

Дохожу до Анжело, который, кажется, еще больше похудел и сгорбился и сейчас вытирает лоб тыльной стороной ладони.

— Анжело, как вы?

— Лидия, красавица наша. Я в порядке. Но какая жара!

— Давайте принесу вам ледяной кофе. Он поднимет настроение?

Он улыбается мне, и глаза его поблескивают от подступивших слез. Боюсь, он не привык к знакам внимания от жильцов.

— Не нужно, не беспокойся.

— О чем вы, я только рада. И потом, вы так много всего делаете для мамы и па… — Я замолкаю, я еще не готова говорить о папе в прошедшем времени. В горле встает ком, и Анжело это замечает. Бросает тряпку в ведро с