Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

18

— Франческо, спасибо вам, что приехали.

Мы остались одни в кабинете Свевы. В итоге она оказалась вежливой и готовой помочь: так как закончили мы поздно и офис к тому времени опустел, все ксерокопии документов — и другие задачи, которые обычно поручают секретарям или стажерам, — она делала сама.

Пьетро незаметно испарился, сославшись на какой-то несуществующий рабочий звонок.

В качестве свидетелей выступили Франческо и его отец. Со мной рядом оказались практически чужие люди, а тот, кто должен был меня поддержать, сбежал, сверкая пятками.

Я знаю, что Пьетро подумал: если со мной случится что-то плохое, он в этом участвовать не хочет. Вот он, бухгалтер с безупречной репутацией! Как будто потом я бы попросила его дать ложные показания или склонила бы к сомнительным махинациям. Мама уехала вместе с Анжело домой, а мне еще нужно оплатить первые тысячи евро за услуги. Свева не забыла сообщить, что ради Пьетро сделала мне скидку и сейчас подготовит счет-фактуру.

— Хорошо хоть, что сегодня я продала одну из картин папы и сразу получила четыре тысячи евро. Иногда Провидение все же существует! — с облегчением вздыхаю я.

— Лидия, какую картину? — Лицо Франческо внезапно приобретает багровый оттенок.

— Сегодня в магазин пришла дочь папиной клиентки. Она заказала у него картину в подарок к очень важному дню. Мы с Анжело вместе ее встретили, можешь спросить его.

— И ты продала не принадлежащую тебе вещь, часть активов твоего отца, и получила деньги?

— Да, а в чем проблема-то?

Франческо не отвечает, но я замечаю, как у него сжимается челюсть.

— Господи, что еще я натворила? — восклицаю я.

— Лидия, как она тебе заплатила? Наличными? — Франческо пытается говорить размеренно, но видно, как он обеспокоен.

— Четыре тысячи евро? Нет, конечно, перевела на мой счет.

— Лидия, нет! — Он не смог сдержаться. — Продажа картины считается за негласное принятие наследства! Собственность твоего отца — теперь часть твоей.

Мне хватает мгновения, чтобы осознать все последствия. Ситуация настолько серьезная, что у меня даже не получается заплакать. Смотрю в пустоту и пытаюсь убедить себя, что это просто дурной сон и я вот-вот проснусь, а безумные последние дни растворятся как дым.

— Поверить не могу. И что теперь? Франче’, я сильно влипла?

— Остается надеяться, что у Феличе был только этот заем под залог магазина и никаких других долгов. — Он пытается меня успокоить, но я же не дурочка.

19

— Я весь вечер пыталась до тебя дозвониться, куда ты пропала?

Как и всегда, «привет» Аличе пропускает. Я отвечаю на ее звонок сразу же, как выхожу из кабинета Свевы. От Пьетро пришло только короткое: «Позвонишь, когда освободишься?» Ему я ничего не пишу — не хочу сейчас рассказывать, что, сама того не зная, лишила себя возможности принять наследство с правом не выплачивать долги. Одна эта мысль вызывает ощущение, будто в желудок горящих углей насыпали.

— Чиче, мы были у нотариуса.

— Слушай, я еду к тебе, поужинаем вместе, хорошо? Мне надо рассказать тебе кое-что невероятное. Я никому не говорила, Грегорио нет, и…

От ее энтузиазма мне становится физически нехорошо, но я пытаюсь сдержаться, так как Франческо еще рядом.

— Я еще не дома, давай завтра? День выдался отвратительный.

— Прямо так? И что случилось?

Я не могу ей ничего сказать, тишина длится несколько секунд, но мне кажется вечностью.

— Лидия, ты здесь? Понимаешь теперь, почему мне надо приехать? Я тебе нужна.

— Чиче, честное слово, у меня нет сил ни разговаривать, ни слушать.

— Ну, я все равно уже у твоего дома. Хотя бы оставлю тебе суши на ужин и тогда поеду. А завтра отправимся в Марекьяро. Нет таких проблем, которые не исправило бы море. Помнишь? Дядя Феличе всегда так говорил, когда мы ссорились или в школе были какие-то проблемы. Он сажал нас в машину и вез в наше место…

Кто бы смог забыть прогулки в деревушке Марекьяро с папой. Как мы садились в машину — с нами частенько ездил и его друг Винченцо — и по дороге пели во все горло песни Лучио Баттисти, а потом он вез нас «посмотреть на рыбок». Папа знал нескольких рыбаков, мы заглядывали их проведать и каждый раз приходили в восторг при виде больших ведер, в которых бились только что пойманные сибас и дорада.

— Можно их потрогать? — спрашивала Чиче. Из нас двоих она всегда была храбрее. Где-то наверняка осталась фотография, запечатлевшая, как она, улыбаясь, держит огромного, только что выловленного осьминога.

Иногда даже получалось так, что рыбаки катали нас на лодках, и, если закрыть глаза, я все еще ощущаю тот запах спутанных сетей, разогретого на солнце и просоленного дерева.

Папа был прав: когда мы приезжали, садились на камни или ходили собирать ракушки, все казалось таким простым. Они с Винченцо болтали, курили, никогда не выпуская нас из виду, а мы с Аличе были так счастливы, словно приехали в парк аттракционов.

Чиче всегда недовольно морщилась, когда Винченцо ехал с нами — она терпеть не могла, что я называю его дядей, потому что единственным моим дядей полагалось быть ее отцу. Но ради поездки в Марекьяро она терпела даже неудобного друга семьи.

Когда мы возвращались, в доме пахло всякими деликатесами, а мама и тетя Мария, жена Винченцо, крутились на кухне у духовки. А если они готовили сарту ди ризо[38], это был настоящий праздник, потому что в одиночку мама его делать отказывалась. «Только если придет Мария и поможет, Лидия, блюдо слишком сложное», — отвечала она, когда я просила его приготовить. В качестве начинки они клали фрикадельки и проволу, как мне нравилось, и никогда — сваренные вкрутую яйца, потому что папа терпеть не мог их запах.

Когда подруги собирались вместе, они болтали, пили кофе, а еще шили. В нашем доме о том, что в гости заходила тетя Мария, можно было узнать также по высоким стопкам идеально сложенных полотенец, тряпочек и других вещей на столе в гостиной. И у нее, и у мамы всегда находилась одежда, простыни, полотенца, которые надо было подшить, починить или пустить на тряпки для уборки. Если так подумать, у каждого свой способ приводить в порядок — вещи или себя.

Как бы мне хотелось, чтобы мой отец, оптимист и псевдофилософ, также немного бы разбирался и в денежных вопросах.

— Аличе, если я завтра поеду на море, то только чтобы повесить камень на шею