Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

«Лидью’, не изводи себя из-за пустяков, доченька, — говорил папа. — Они не стоят того, чтобы так сердиться! И знаешь почему? Потому что телега чинится в пути, все наладится само собой».

Так он меня успокаивал, и всегда так говорил, когда я расстраивалась или беспокоилась о чем-то. Но сейчас перед глазами встает лишь картинка покосившейся тележки, которая пытается не свалиться в пропасть.

— Она действительно замечательная девушка. Знающая, великодушная. Не думаю, что она здесь уже освоилась, и хорошо, что ты пригласил ее погулять, — говорю я, надеясь, что мне удалось скрыть разочарование.

Пьетро смотрит на меня озадаченно, по его подбородку стекает капелька томатного соуса. Он наверняка ждал какой-нибудь сцены. Возможно, другая Лидия из недавнего прошлого так бы и поступила, а потом пожалела бы об этом и побежала мириться.

Так, значит, что-то и правда меняется.

23

— Доброе утро, мама, я сварила кофе.

На часах восемь утра, а я уже выпила две чашки. Теперь ночами я не смыкаю глаз, а в те редкие моменты, когда все же засыпаю, не могу избавиться от кошмаров.

Мама садится за стол, и вид у нее озадаченный. Я достала льняную сервировочную салфетку, которую нашла в ящике случайно, пока искала пластиковые пакеты для магазина. На салфетку я поставила фарфоровое блюдце, вазочку с медом и хрустящие сухарики.

— Какое красивое платье, и все еще хорошо на тебе сидит, — говорит она, удивившись, что одежда, которой не меньше десяти лет, на меня по-прежнему налезает. Для нее «хорошо сидит» означает, что молния застегнулась и не пришлось задерживать дыхание. К счастью, в шкафу полно моих старых вещей — от маленького чемоданчика, что я взяла с собой в поездку, толку мало.

Я наливаю чашечку кофе почти до краев, ставлю перед ней и, раз уж такое дело, доливаю остатки себе.

— Я иду в магазин, постараюсь разобраться, что там к чему, — сообщаю я, садясь рядом.

Этой ночью мама проснулась и увидела, что у меня горит свет. Она поднялась, и мне пришлось рассказать ей о картине и последовавших осложнениях.

— Не завидую тебе, дочь моя… но ты не должна себя мучить. Ты сделала это с добрыми намерениями. И потом, знай, что ты вовсе не обязана заниматься магазином. Послушай меня хорошенько: продай его, и все. Если что-то останется, будет неожиданный плюс.

Она думает, что погасить нужно только кредит. Про долги перед банком и налоги по документам, которые я заперла на ключ в магазинчике, я ей не сказала. Во всяком случае, пока: пусть шторм утихнет.

— Мы это уже обсуждали: я посмотрю, сумею ли что-то наскрести, а потом буду решать. Признаться, сейчас у меня не очень получается мыслить здраво, и окончательный и тем более разумный выбор в таком состоянии я сделать не смогу.

— Я тебе говорила, если ты поступаешь так из-за меня, не беспокойся. — Она говорит со мной благосклонно, но высокомерно.

— Мама, прости, кажется, я чего-то не знаю? У тебя, случайно, не появился личный доход, благодаря которому ты не беспокоишься о будущем? Может, потом ты мне объяснишь, на что планируешь жить без денег? Или, скажем, ты выиграла в лотерею?

Она замолкает, но я вижу, что она совершенно спокойна. Странным образом спокойна. Возможно, то, что она вправе отказаться от наследства, дает ей ощущение безопасности. В отличие от меня.

— Магазин теперь только твой, у меня есть пенсия, — безмятежно заявляет она, отпивая кофе, и мне кажется, что она живет в другом мире.

— Ты про обычную социальную пенсию или ты где-то работала руководителем сорок лет, просто я не в курсе?

— Лидия, повторяю, тебе не надо волноваться. Я кое-что отложила. Еще раз: продай эту лавочку, выплати долги и думать о том забудь!

Поведение мамы меня отчасти ободряет, а с другой стороны, я боюсь, что через несколько месяцев, когда она не сможет заплатить по счетам, позвонит мне в слезах. Разговор прерывает сообщение: оно от Пьетро. Он пишет, что придет в магазин к одиннадцати с двумя агентами по недвижимости.

— Пока, мама, раньше начну, раньше закончу. — Я целую ее в щеку, беру сумку и выхожу.

Снаружи меня уже ждет Аличе. Она говорит по телефону и при виде меня быстро заканчивает разговор словами: «Пока, папочка!»

— Ты могла хотя бы передать дяде Джанни от меня привет!

— Но это был не папа. Я говорила с Грегорио, — сдерживая улыбку, отвечает она.

— Я не понимаю. Что ты имеешь в виду?.. Господи, Чиче, это то, о чем я думаю? — Еще не закончив фразу, я крепко обнимаю ее. Я очень рада за нее, так рада, пусть меня и охватывает глубокая печаль. Жизнь, которая вот-вот появится, и жизнь, которая только что оборвалась. Болезненная передача эстафеты от того, кто теряет родителя, тому, кто сам готовится им стать.

— Я хотела тебе сказать сразу, как узнала. Тем вечером у меня был тест в сумочке, и я даже Грегорио сообщить не успела. Вот почему я принесла суши, отпраздновать, — говорит она, пока еще мы стоим обнявшись.

— Но сырую рыбу при беременности есть нельзя, — отвечаю я, отстраняясь.

— Ну ты что, она была вся приготовлена, ты не заметила? С моей-то мнительностью!

— На меня тогда только-только рухнула вся тяжесть мира, думаешь, я могла заметить, что рыба не сырая? Прости, вернемся к более важным вещам: какой у тебя срок?

— Совсем маленький! Думаю, шесть, максимум восемь недель. Я даже высчитать ничего не сумела, у меня такой нерегулярный цикл. В тридцать девять лет я уже и не надеялась забеременеть.

А мне через два месяца стукнет сорок, и ее слова причиняют боль, как от удара.

— Когда я вернулась с Маврикия, столько всего произошло, что задержка меня удивила не больше обычного, — рассказывает она. — А потом я сделала тест — и вот так сюрприз! Я даже своим еще не рассказала.

— Чиче, ты не можешь помогать мне в магазине. Там надо передвигать мебель, освобождать пространство, наверняка выкинуть кучу всего придется. А тебе нужно отдыхать.

— Ты же шутишь, да? Я в жизни не чувствовала такую энергию! Кто вообще сказал, что во время беременности всегда хочется спать? — с сияющими глазами делится она. — И прошу тебя, не обращайся со мной как с больной, которой следует вынашивать, сидя или валяясь весь день на диване.

— Но ты уверена? Что Грегорио говорит?

— Он счастлив до ужаса