Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак

Вновь Ева пошла в школу уже при первых советах, когда 17 сентября 1939 года Западная Беларусь воссоединилась с Советской Беларусью. Тогда собрали всех детей: и кто учился до этого, и кто не учился. Она вспоминала, учитель говорит: «Кто может выйти и написать на доске «му»?» «Ого, — думала Ева тогда, — как же это «му» написать, наверное, очень сложно? Я даже не представляю, как это можно сделать». А один паренёк её возраста, который, наверное, учился уже и до этого, вышел и написал. «Ого, вот это да!» — восхищённо думала Ева. Но и тогда она ходила в школу недолго. Дома это дело не слишком поощряли: мол, уже большая девчонка, помогать родителям надо по хозяйству, а не целые дни в школе проводить. Говорили так: «Ат, зачем тебе та учёба… Шо, учителькою хочешь стать?» Дескать, твоё дело — крестьянский труд, а учёба, книжка — это не для тебя, всё равно учителькою не станешь.

Сестре Соне, которая младше Евы была на три года, тоже долго учиться не пришлось. Немного походила в школу перед началом войны. А после войны, спустя четыре года, садиться за парту большой девчонке с малышами было уже стыдно.

11

Старшая же Анна вообще никогда в школе не училась, и одного дня даже. Почему? Может, потому что болела с раннего детства, а когда хоть немного была здоровее, то надо было, как говорили, «робить роботу», а не в школу ходить. И никто из домашних никогда ей этого даже не предлагал, считая учёбу в школе какой-то блажью, бесполезным занятием. И в последующем читать и писать она не умела, даже не все буквы знала, а вот считала очень хорошо, в деньгах разбиралась прекрасно.

Анна в детстве и юности дружила со своей двоюродной сестрой Ульяной — дочкой Зои. Они с Ульяной были почти ровесницы. Если Анна была где-то у других своих подруг, приходила Ульяна, зная, что Анна там, заглядывала в окно. Та выходила к ней, и они уже оставались вместе. В хате, где Анна была до этого, обычно шутки, смех, и, когда Ульяна заглядывала в окно, насмешливо кричали: «О, чорнэ око!» (чёрный глаз смотрит в окно.) Ульяна была довольно худощавой девчонкой. Нога, обутая в ботинок, Анна вспоминала потом, была у неё «тонкая как силега» (лоза, хворостина, тонкая жердь).

На реке возле берега стояли лодки. Хозяева, попользовавшись, уходя домой, каждый свою лодку примыкал цепью с замком к дереву, или специально вкопанному столбу, или к свае моста. Сёстры-подруги, бывало, играли возле реки, садились в лодки. И, если такую лодку толкнуть, она, насколько хватает длины цепи, отплывёт от берега, потом вернётся обратно. Раз Анна оттолкнула лодку, в которую села Ульяна, и та поплыла от берега на середину реки. Оказалось, эта лодка оставалась не примкнутой. Вот было страху и крику со стороны Ульяны. Вернуться ей помог кто-то из взрослых, прибежавший туда на крик. Или же это было рядом с мостом, и Ульяна, хватаясь руками за сваи-столбы, сама как-то смогла причалить к берегу. Потом была обида и слёзы: дескать, это ты нарочно так поступила со мной, зная, что лодка не привязана и может уплыть.

Ульяна, за что-нибудь благодаря Анну, говорила так: «Дяк тобе». «Спасибо» по-белорусски — «дзякуй», а это сокращённо — «дяк». Однажды Анне надоело это слушать, и она говорит: «Мне дяк, а тобе поп нехай буде». И было смешно обеим. Дело в том, что «дяком» в церкви называют или диакона — помощника священника, или же дьячка — псаломщика.

Нужно сказать и то, что Ульяна очень плохо относилась к своей матери Зое. Бывали случаи, даже и била её. Брат Емельян был младше Ульяны, и он старался заступаться за мать. Но Ульяна и к брату относилась пренебрежительно, не особо его боялась. Но при нём, конечно, несколько сдерживала свою злобу по отношению к матери. Однажды назревала очередная ссора у дочки с матерью. И Ульяна ждала, когда уйдёт брат, чтобы дать волю своей накопившейся злобе. Наконец тот вышел за дверь, но, очевидно, зная, что затевается, остановился и постучал в окошко: дескать, сестра, не смей трогать мать, я всё вижу, я здесь. Она тут же вскинулась: «Ах ты, слепец, ты ещё здесь?! Ещё не ушёл…» Словом «слепец» намекала на то, что у него часто болели глаза. И, когда он наконец ушёл, обращаясь к матери, злорадно сказала: «Ну, теперь я с тобой поиграю!» То есть никто уже не будет мешать издеваться над ней.

Однажды Анна была свидетелем такого разговора. Ульяна, глядя в зеркало, любуясь собой, говорила:

— Ой, спасибо тобе, мамко, шо такую мене уродила: така у меня маленька, аккуратна головка. У других головы великие да некрасивые, а у меня така, ек надо.

На что Анна, не выдержав, заметила:

— Ат, маленька головка, да дурна!

— О, а чого гэто у мене дурна? — вскинулась Ульяна.

— Бо з матерою бьешса, то й дурна, — ответила Анна.

— Чого я дурна? Хай ты здурэй, — ещё больше разозлившись, отвечала Ульяна.

А мать Зоя тут же примирительно заговорила:

— Ай, не, чого, закрый Боже, она не бьецца зо мною. Не, гэто она так… — и начала оправдываться, защищая дочку.

Во-первых, может, и боялась, что та за услышанное нелицеприятное в свой адрес возьмёт потом и отыграется на ней. А, во-вторых, может, было неловко, чтобы знали посторонние, какие у них на самом деле отношения с дочкой. Что дошло до того, что дочка бьёт мать, это даже звучит кощунственно.

Мать Ульяны и Емельяна после того, как умер её муж и свекровь их отделила, через какое-то время вновь вышла замуж. Или, скорее, официально не выходила, а просто стала жить с мужчиной. От этого сожительства у них родился ребёнок — мальчик, назвали Гришкой. Ещё в раннем детстве с ним случилась беда. Уходя в поле работать, мать его одного оставляла дома или же под присмотром старших детей. И каким-то образом получилось, что, когда он был один, видно, совсем маленький и беспомощный, дверь была открыта, и в хату пробралась свинья. Мальчик сидел или лежал на полу, и свинья прикусила ему уши. Ульяна младшего братика не любила, как и свою мать, и относилась с пренебрежением. Дразнила, обзывала «Безухий». И когда она, бывало, шла к бабушке — матери покойного