Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак

отца, сводный братик тоже увязывался за нею, чтобы идти вместе. На что она говорила: «Не ходи, Безухий, к моей бабе, это не твоя баба, а моя». И тот мальчик долго не прожил, умер в детском возрасте.

Самой Ульяне тоже не было счастья. В лет двадцать с небольшим она вышла замуж. Или же просто сошлась и стала жить с каким-то немолодым дядькой, намного старше себя.

Когда началась война, Ульяна раз как-то шла с подругами по улице. И вдруг, откуда ни возьмись, появился немецкий самолёт. Увидев девушек, снизился и стал на бреющем полёте, развлечения ради, гоняться за ними. Те кинулись наутёк, но спрятаться было негде. Он долго их преследовал, а затем напоследок бросил бомбу невдалеке от них. Они попадали. Никто из них не погиб тогда, и даже не был ранен — осколки не задели. Но все сильно испугались, особенно Ульяна. И после этого она заболела. От испуга у неё открылась скоротекущая чахотка. За несколько месяцев Ульяна сгорела от болезни.

Хоронили её ранней холодной весной. Было начало марта. Днём снег немного таял, по ночам подмораживало. Очень бедные, убогие были те похороны. И людей шло мало за гробом. И случилось, когда подымались на горку на кладбищах, кто-то из несущих гроб мужчин поскользнулся и уронил свою сторону. И тело покойной вывалилось и покатилось по земле.

Анна с Евой присутствовали на похоронах и всё это видели.

12

Хотя Анна и была больным ребёнком в семье, всё равно ей, как старшей, приходилось очень много трудиться. Особенно в поле. Когда созревали зерновые, наступал период жнива. В их местности, наверное, как и во всей Беларуси, крестьяне больше выращивали жито, пшеницу — меньше, на этих почвах она хуже росла. Весь труд уборки урожая в основном ложился на женские плечи. Жито не косили мужчины косами, пожалуй, и все зерновые культуры также, а женщины жали серпами. Потому что спелые колосья, когда размахнёшься и ударишь косой по стеблю, будут терять часть своих зёрен. При такой уборке будут большие потери урожая.

Огромное поле узкой полосой протянулось в длину почти на три километра. Работают — жнут жито — только вдвоём, мать и Анна. Очень жарко, хочется пить, вода в кувшинчике, которую взяли с собой, давно нагрелась, плохо утоляет жажду. И так тяжело в этот зной работать, да ещё когда и здоровья у тебя особого нет. А тут ещё Анна нечаянно порезала руку серпом, срезала кусок мяса с кожей с левой руки, величиной с пятак. Боль ужасная, кровь хлещет. Какой-то тряпкой попыталась завязать, приложила к ране тот отрезанный кусочек мяса, будто он сможет прирасти. Спустя время белая тряпка становится красной, набухает кровью, невозможно остановить кровотечение…

И всё же, посидев какое-то время в разоре (борозде), нужно всё равно идти работать, хоть и такая серьёзная травма была. Как же мать оставишь одну на этом поле выбиваться из сил, кто ей поможет, кроме дочки. Потом эта рана долго ещё беспокоила, не могла зажить. Вот вроде бы, казалось, несколько начало заживать. Но стоило сжать руку, согнуть пальцы — и вновь зарубцевавшееся лопалось, текла кровь. Конечно, ране в таком подвижном месте очень непросто было зажить.

Когда жали жито, Анна потом признавалась, бывало так тяжело, что хотелось умереть, да чтоб належаться, отдохнуть, чтоб никто не беспокоил.

Мать Поля была крепкая, никогда не жаловалась на здоровье. В еде обычно неприхотливая. Идя на поле, еды с собой особо никогда не брала: вот воды там кувшин, краюху хлеба с солью и всё, достаточно. Анне ж, слабой здоровьем, такая еда не годилась, и она часто обижалась на мать: дескать, идём на поле день работать, и ничего из еды не взять. Что это: жадность, безалаберность или эгоизм такой, мол, мне достаточно хлеба и воды, а до других и дела нет? Иногда мать на это отвечала так: «А, ничего, хлеб да вода, то сама еда!» А иногда сокрушалась: «Ой, трэба было хоть яйцэ спекти да узять с собою». И в следующий раз всё повторялось: никто того яйца не пёк и не брал.

Когда родилась Марина — последний ребёнок в их семье, — перед самой войной, Полине в это время уже было сорок лет; Анне — двадцать. Родилась Марина летом. И, когда жали жито, приходилось люльку с ребёнком брать с собой на поле. Анна особенно злилась тогда: ребёнок часто плакал, и мать бросала работу и бежала к дитяти — кормить грудью и колыхать, успокаивать. Анне в это время приходилось одной работать и за себя, и за мать. Такая практика тогда была сплошь и рядом: женщины грудных детей брали с собой на поле. Люлька (колыска, колыбель) выглядела так: четыре палки (две длинных и две коротких) обшивали полотном так, чтоб оно несколько провисало снизу. В образовавшееся углубление клали ребёнка. К четырём углам привязывали верёвки и соединяли вместе. Ставили треногу из шестов и к ней подвешивали колыбель. Сверху закрывали пологом от мух, комаров или от солнца. Всё это приспособление и ребёнка мать брала с собой на поле и устанавливала где-нибудь поблизости от себя. Удалившись во время работы от колыбели, переносила её на новое место, поближе к себе. И так постоянно. Если ребёнок начинал плакать, она оставляла работу и шла к нему. Рассказывали, что однажды мать оставила ребёнка в люльке где-то за кустами, чтобы укрыть от знойного солнца. Сама продолжала жать. Далеко отошла, радуется, что дитя долго молчит, не беспокоит, до этого всё никак работать не давало. Когда решила посмотреть, обнаружила, что люлька пустая и ребёнка нет. А это волк незаметно подкрался, унёс подальше и съел. Потом только косточки нашли. Вот такие бывали случаи.

Любила Анна также в юные годы смотреть со стороны чужие свадьбы. Это такое зрелище по тем временам, столько всего интересного можно было увидеть. Стоят, ждут все: вот-вот невесту привезут. Или едут в церковь на лошадях венчаться. Едет свадебный поезд — то есть много повозок с лошадьми одна за другой. А когда начиналось застолье, то можно стоять под окнами, наблюдать: как гости в хате пьют и едят. Какие напитки, какие закуски, кто присутствует за столом из приглашённых, как ведёт себя невеста, жених, чем одаривают молодых. Из спиртных напитков тогда было… Если это во времена буржуазной Польши (с 1921-го по 1939 г.), то, скорее всего, водка была покупная — «монополька», да какая, может, брага хмельная.