Большая река течёт тихо - Вячеслав Иванович Мойсак

Когда Колька подрос, он и сам стал пасти овец. Своих домашних, да, может, ещё кто-нибудь из соседей по хутору за небольшую плату и своих пригонял ему пасти.

Было это уже во время войны, 1942-й или 1943 год. Коле исполнилось почти восемь лет. Пас он, как обычно, овец. Время было голодное, война как-никак. И заболел у Коли живот. Болезнь оказалась серьёзной. На местном наречии она называлась «крываука» — ходил в туалет по большому кровью. Скорее всего, это была дизентерия. Тогда в голодное военное время болезни желудочно — кишечного тракта случались чаще обычного.

Например, где-то не очень далеко от Скарабеевых, тоже на своём хуторе, жили Тарасевичи. Муж, жена, двое детей — парень и девчонка. Однажды летом отец этого семейства, как обычно, вернулся с поля. Уставший, проголодавшийся, есть дома особо нечего. А тут как раз одна хорошая знакомая угостила их сливами из собственного сада. У Тарасевичей своего сада, видно, не было, а эта знакомая аж целую большую миску принесла. Сливы были самые обыкновенные — этакие синие, мелкие, но, когда своих нет, да к тому же голодное время, то будешь рад и такому угощению как неизвестно чему. И вот отец этого семейства как присел к столу, то не отошёл, пока большая миска не опустела. И получилось так, что человек, сильно проголодавшийся, некоторые сливы проглатывал прямо с косточками. Было это вечером. А к ночи у него разболелся живот: сильная резь. Да такая, что аж терпеть невозможно. Жена запрягла коня и тут же ночью отвезла его в больницу в город. Его там прооперировали, нашлись какие-то врачи. Но спасти человека не удалось. Оказывается, у него получился заворот кишок от множества проглоченных косточек. Супруга, конечно, погоревала о гибели мужа, но долго печали не предавалась. К смерти мужа отнеслась несколько своеобразно. Почему-то сильно была уверена, что ей вскоре найдётся другой мужчина, другой муж, может, ещё лучше прежнего. Например, когда её спрашивали:

— Что, Марья, умер твой Михаль?

Та неизменно отвечала:

— Это не мой умер. Мой жив.

По этому поводу у неё была любимая поговорка: «Кого Бог победит, а меня Бог наградит». Подразумевалось, Бог пошлёт ей ещё хорошего человека в мужья, что она одинокой всё равно не останется. Но оказалось, что так ей никто и не нашёлся, прожила она оставшиеся годы одна. Может, ещё причиной тому была и война. Мужчин ведь всегда меньше, нежели женщин, а в связи с войной они стали и вовсе, как говорят, на вес золота. И юным девушкам не хватало женихов, что уж говорить о немолодой вдове да ещё с детьми.

Так вот и мальчик Коля Скарабеевых тогда заболел животом. К тому же, когда пас овец, случилось, что в стаде был бодливый баран, и этот баран, ко всему прочему, ударил его в живот рогами. Естественно, это привело тогда к обострению болезни. Его на телеге пришлось срочно везти в город в больницу. Но, видно, уже было поздно, ничего не помогло. Так и умер в больнице.

А перед этим, ещё до болезни, как-то рассказывал он свой сон. Снилось ему, будто он упал в глубокую яму. Чоловаки (мужчины) его верёвками тащили из этой ямы, пытались спасти, да так и не вытащили. С этим он и проснулся. Тогда этому, рассказанному им сну, может, и не придали значения. А потом поняли, что он в действительности означал. Мать Поля очень жалела, горевала о своём сыне. Впоследствии, когда уже через много лет умерла внучка (Сонина дочка), почти такого же возраста, Поля говорила, что её так же жалко, как и некогда было жалко сына Колю.

14

Вообще, основным занятием мальчишек-подростков в то время было пасти скот. Кто младше, пасли свой, а когда становились постарше, их отдавали в заработки — пасти у чужих людей, часто даже в другие деревни и хутора.

Были в Кожан-Городке в польское время свои пропагандисты и агитаторы за советскую власть. В особенности это Ермаковы. Отец Жени Ермаковой Фёдор, и его племянник Григорий, и некоторые другие. Они часто собирались в доме Фёдора и вели разговоры: дескать, как хорошо жить при советской власти. «Вот в Восточной Беларуси, — говорили они, — жизнь замечательная, не то что у нас здесь — под гнётом буржуазной Польши». И чаще не называли там — «Восточная Беларусь» или соседняя «Гомельщина», а всё это одним словом «Россия», «Советская Россия». Особенно восхищался тамошней жизнью Фёдор. Он несколько картавил и часто повторял фразу: «От, добье-добье у Юсии жить!» Хотя никто из местных апологетов советской власти там не бывал, не жил. Но из газет, листовок и от переходивших границу советских агитаторов эти люди услышанную пропаганду принимали за чистую монету. И верили, что там живут, в отличие от Западной Беларуси, действительно хорошо.

Взрослые мужчины собирались и вели подобные разговоры в хате Фёдора Ермакова. Вольно или невольно, это слышали тогда и мальчишки-подростки: сын Фёдора Василь, да ещё приходившие к нему домой друзья-приятели, одним из которых был сын Симона Белявского — Юрий. И всю эту информацию в силу юного возраста также принимали за чистую монету. Слова эти, что «в России добре-добре жить», особенно запали им в душу. «Вот бы туда попасть», — мечтали они. И когда пасли коров где-то на хуторах за Микашевичами, то уже знали, что за рекой Случью начинается советская территория — Восточная Беларусь, или же большевистская Россия. Вот оно близко — рукой подать — то, о чём неоднократно слышали. Мысль была такая: «Так что же нам мешает оказаться там?» И однажды, решившись, переплыли реку Случь и оказались на той стороне. Мальчишкам тогда было лет по пятнадцать-шестнадцать. Их, конечно же, сразу задержали советские пограничники, вполне возможно, приняв за лазутчиков с польской стороны. И отвели куда следует, стали допрашивать. Но что могли сказать им те пацаны? Только то, что они, наслушавшись болтовни взрослых дядек, решили, что в Стране Советов и впрямь все живут припеваючи. Им, конечно, не верили и продолжали допрашивать, выпытывать, зачем и с какой целью они перешли границу? Кто их послал? Какое задание у них? Но, ничего толком не добившись, посадили в тюрьму.

Симон Белявский — местечковый почтальон, — будучи во всём местечке одним из самых грамотных, писал и писал всевозможные прошения по поводу своего сына. В конце