Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

– Иди поиграй с девочкой!

– Это твоя младшая сестричка, – подсказала Дубиниха.

Ноги мои сами пошли в песочницу тяжелой поступью. Уже по дороге туда я осознавала, что против комбинезона в рубчик у меня нет никаких шансов. А у девочки еще и волосы были длинные, собраны в золотистый витой хвостик и завязаны фиолетовой махровой резинкой. Меня же как раз недавно криво обстригли в парикмахерской у дома бабушки с дедушкой, и я ходила со старой бабушкиной гребенкой на голове. Надо было что-то срочно предпринять.

– Меня зовут Жозефина, а тебя как? – начала я наступление.

– Тонина, – еле слышно ответила золотистая девочка.

– Тонина, давай дружить! – предложила я. – Хочешь поиграть с моим Зайкой?

– Хочу, – все так же тихо говорила Тонина. А сама протянула мне ослика, тоже резинового, и тоже с пищалкой. – Это Иаков.

Мы стали строить нашим ушастым друзьям домики из песка. Тонина, как оказалось, умеет изображать разные звуки – осел, например, у нее очень хорошо получался, и еще кошка. Заяц мой в ее интерпретации завывал «Ноу-ноу»: что говорят настоящие зайцы, она, как и я, понятия не имела. Мы много смеялись и выдумывали сказку про животных. Заяц и осел были братьями Ух и шли на битву с великаном Вах (его мы наскоро соорудили из куска асфальта и ржавой консервной банки). Когда храбрейшие воины почти победили великана, из дома, соседнего с моим, вышла маленькая бодрая женщина с короткой стрижкой и позвала:

– Антонина, идем домой!

– Бабулечка, можно, мы еще поиграем? – попросила Тонина. – Зайка Жозефины подружился с моим Иаковом.

Ее бабушка спокойно села на лавку (подальше от Баранихи и Дубинихи), посмотрела на меня внимательно и сказала:

– Играйте, конечно, девочки.

Достала из сумки книжку и принялась читать.

Мы покончили с великаном, и я предложила Тонине подарить своего Зайку – насовсем. Но ее бабушка, услышав это, ласково возразила: «Не надо, деточка, это же твой друг. Пусть живет дома». И они ушли. А я продолжила бояться, что папа уйдет к волшебной Тонине с ее доброй бабушкой и модным комбинезоном, раз взятка не прокатила.

В двенадцать лет я все еще ждала беды, но слабее. Тонину-Антонину с тех пор ни разу не видела, хотя Белогорск – город крошечный. Так вот, когда мне исполнилось двенадцать, мама и папа посадили меня на кухне за стол, сели рядом, по бокам, и начали длинный и серьезный разговор.

– В общем… мы с мамой… – начал папа.

– Дочечка, тебе это могут рассказать другие люди, но мы хотим, чтобы ты узнала от нас, – продолжила мама.

– Папа уходит? – икнув от ужаса, спросила я.

– Да нет, что ты! – испуганно и наперебой заголосили родители. – С чего взяла только! Конечно, нет! Просто есть одна девочка…

– Я знаю! – оборвала я. – Я знаю, девочка Антонина.

Папа с мамой переглянулись.

– И давно ты узнала про Антонину? – выговорил папа.

– В пять лет, – ответила я. И показала всю ладонь, пять пальцев, как маленькая.

Тогда они оба еще раз пообещали, что папа точно (совершенно точно!) никуда не уходит, а на ужин будут его фирменные котлеты с лимоном.

А потом я еще подросла. И в шестнадцать лет услышала полную версию истории. Не знаю, зачем ее вообще скрывали – все оказалось довольно безобидным, я бы и в пять лет поняла, не говоря уж о двенадцати. Выяснилось, что мы с Антониной сестры только по документам (я как раз получила свой паспорт, может, к этому родители и приурочили очередную большую беседу). Мой папа Гена, моя мама Лариса и мама Антонины Лена учились в одном классе. Папа был влюблен в Лену. Мама была влюблена в папу. После школы Лена уехала учиться в Ленинград. Папа ее вроде бы забыл, обратил внимание на маму, она обрадовалась, и они поженились. Родилась я. А потом Лена вернулась, беременная. Не от папы, естественно, а от кого-то ленинградского. Папа увидел ее в магазине, проводил домой. И к нам с мамой в тот вечер не пришел. Когда мама это рассказывала, она старалась говорить бодро и по-деловому, а у самой слезы текли быстро-быстро, по щекам и шее… В общем, папа стал жить с беременной Леной. Меня навещал – брал коляску и гулял. Мама коляску молча выставляла в коридор, на папу глаз не поднимала. Потом Лена родила дочку. Папа записал ее под своей фамилией и Геннадьевной – чтобы у Лениного ребенка был официальный отец. Весь Белогорск считал, что обе девочки, конечно, папины. А он старался держать лицо и хранить Ленину тайну. Зато однажды в очередной раз пришел погулять со мной – мне только исполнился год, – и остался. «Ты же мой ребенок! – объяснил он свое поведение. – Ты мне улыбалась. Ножками тогда пошла. Не мог я… И маму все-таки любил». Он так оправдывался, как будто я была против.

Короче, дальше все стали относительно счастливы. Мама простила папу, несмотря на «все-таки». Я вообще ничего не заметила. Лена особенно, похоже, не расстроилась: вскорости уехала обратно в Ленинград. Девочка Антонина осталась в Белогорске со своей милой бабушкой…

А потом мы обе, и я, и Антонина, выросли. И вот в прошлом году заново познакомились. Совершенно случайно, по работе. Удивительно, конечно: столько лет, повторюсь, жили в одном маленьком городке… Я рассказала ей о сложных взаимоотношениях наших родителей. Она ничего не знала и правда считала моего отца своим отцом. Удивилась и обрадовалась: «Как хорошо. Значит, Геннадий Козлюк совсем не гад, а просто твой папа!» И я ее полюбила. За то, как легко и без пафоса она все восприняла, за то, что не стала искать виноватых. Мы подружились и, в общем, стали сестрами. Сестричками Козлюк, как называет нас Боря.

Конечно, свою Поучительную историю я, сидя на полу, старалась рассказывать так, чтобы не расстроить Антонину: она-то знала только последнюю ее часть. Смягчала, ретушировала, дошучивала. Но, похоже, впечатление все равно произвести умудрилась…

– Бедная ты моя девочка, как он мог! – Глаза у сестры из синих стали серыми.

– Папа? – уточнила я, мысленно приосанившись: я привыкла его защищать.

– Да нет. Дед, конечно. «Папа уйдет к другой девочке, если будешь себя плохо вести». Разве можно такое говорить ребенку. О господи.

Антонина придвинулась ко мне, села рядом, обхватила руками колени:

– Родители наши, конечно, тоже молодцы. Но им было по двадцать лет. А я помню же, как мы с тобой играли в песочнице. И зайца резинового. Бабушка мне позже такого же купила… А в тот самый день мы с ней