Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

ходили в гости к ее подруге тете Вале. У тети Вали ни внуков не было, ни животных, мне там стало скучно, я и пошла в незнакомый двор гулять. Значит, это ты была. Высокая аккуратная блондинка. Прямо как сейчас…

– Почему ты меня считаешь блондинкой, ума не приложу, – рассмеялась я. – Мало того, что я русая. Я еще и темно-русая! И глаза карие.

– Не знаю, – улыбнулась и она. – Если приглядеться, да, не блондинка. Но когда мы познакомились – не в песочнице, а у тебя в офисе, – ты стояла на солнце, и волосы так блестели, стопроцентно светлые. Это было сильное впечатление.

– Это было неудачное тонирование, – я с трудом поднялась с пола и протянула Антонине руку помощи. – Но с детства я и правда потемнела. Может, тогда и сошла бы за блондинку.

Сестра не ответила. Встала у стола, задумалась.

– Слушай. Он никуда не уйдет. Ни к какой другой девочке.

– Папа? – опять спросила я.

– Боря. Боря никуда не уйдет. Пожалуйста, постарайся немного пожить с этой мыслью.

Ночью сестре Антонине написал проникновенное сообщение ее брат Илюха: «Масло обнаружено. Лежало в плаще во внутренних карманах. Немножко растаяло, особенно левое. Дедушка Горан не рад, потому что плащ его (был). Картину Шишкина, случайно, не нашли? Если нет, ищите в плащах, точно вам говорю».

Отсмеявшись и в очередной раз отмыв кухню, мы разошлись спать. Антонина к себе в комнату, я – в гостиную, на диван. Стало холодно, и я прикрыла балкон. Тот самый, на котором показывала Боре свой шрам.

«Скучаю», – написала я ему. И сразу получила ответ: «Я тоже. Скоро увидимся, Джо». С этой-то мыслью я и решила немного пожить.

Глава вторая

Доктор хаос

Москва, 13 мая, балкон на Шаболовке, вечер и ветер

В пятницу, тринадцатого я завтракала на Антонинином балконе, завернувшись в чью-то вязаную шаль. Стояла, пила кофе, просыпалась под шум Садового.

– Доброе утро. А я встала тебя проводить, – зевнула появившаяся из комнаты сестра. Подошла, оперлась о балконную колонну и, глянув вниз, тут же отпрянула: боится высоты.

– Спала бы спокойно, – проворчала я. – Тебе на работу не надо.

– Угу. Но, – она зевнула так сильно, что долго не могла продолжить фразу, – …скоро придется тоже выходить. В этот журнал, о котором я тебе говорила.

– Придется? Ты же год работу искала. Думала, будешь рада, что позвали, да еще в журнал, да еще замом.

– Я рада, – без энтузиазма произнесла она. – Там много плюсов. Главный редактор вроде хорошая. Издатель вообще красивый и умный, в очках такой, я рассказывала. Филипп зовут.

– Что-то припоминаю. Очки – это показатель красоты или ума?

– В его случае – и того и другого. Короче, нормальная работа, не придерешься. Просто я слишком долго ее искала. Бежала-бежала и прибежала. Главред предлагала выйти одиннадцатого мая, а я попросила до июня меня подождать. Столько срочных дел сразу появилось, текстов назаказывали разные люди, и с ребенком бы надо побыть, как приедет, и с Гошей привыкла видеться, когда хочу, а не по выходным…

– Оттягиваешь, в общем. Отлыниваешь.

– Ага, – легко согласилась Антонина. – Пытаюсь надышаться. Вообще, блин, теперь не уверена, что хочу работать.

– Боже, дай сестричкам Козлюк то, о чем они мечтают. И они это тут же потеряют, сломают и превратят в гранатовый сок, – заметила я.

– Не свешивайся так с балкона, страшно на тебя смотреть, – взмолилась Антонина. – У меня аж ладони вспотели, прости за подробности.

– Там у твоих соседей справа на балконе елка стоит. Наряженная.

– А, эта. Она там давно. Прошлым летом точно уже была, – вспомнила сестра. – Я с ней здороваюсь иногда. Но хозяев ее я еще ни разу не видела.

– Зато знаешь, что жизнь их – вечный праздник, не то что наша, – я отхлебнула из чашки кофе, которого уже не было. – Все, я в офис. А ты не мучайся, ложись обратно и досыпай.

– Слушаюсь. Но вечером жду подробностей из Большого театра. Либретто, так сказать.

Я набросила на нее шаль, как на клетку с попугаем, и, ничего не пообещав, уехала на работу.

– Жозефина Геннадьевна, вас ожидает Шпиц, – скороговоркой произнесла в трубку бойкая девушка с ресепшен ровно в 18:00.

Я улыбнулась: конечно, Боря мог спокойно позвонить мне снизу на мобильный. Но решил повторить старую шутку со Шпицем.

В лифте мне стало страшно. Сейчас увижу его – и что? Обнять? Взять за руку? Или чинно поздороваться? В Сочи все шло естественно, само собой, а теперь каждый простой шаг вызывал вопросы. Лифт, ну куда ты так несешься-то!

– Привет, Джо, – Боря нагнулся ко мне и быстро поцеловал в губы, так, словно ничего привычнее и нормальнее в мире нет. – Давай, что ли, пойдем в театр.

И перестала я сразу бояться, и в душе опять зацвели сочинские розы, и даже потерянная в дороге радость возвратилась вся, в полном объеме, стянулась по крупицам на большой магнит. Я взяла Борю под руку, а лбом на секунду прижалась к его плечу – тоже примагнитилась.

– Здравствуй, – сказала. – Хороший сегодня день.

В театре мы слушали «Сомнамбулу», и по сюжету там никого не убили – вопреки мрачным оперным традициям. Так что на улицу я вышла в приподнятом настроении, и градус его не снизил даже холод, спешно захватывавший Москву.

– Длинная какая опера, – заметила я, пытаясь противостоять ледяному ветру. – Когда мы входили в театр, был май, а сейчас уже по ощущениям октябрь.

– Зато в ресторан можно не идти, – сказал Боря. – Ветер донесет, как раз в сторону Никитской дует.

Он закутал меня в свой пиджак, и я сразу оказалась одетой в модный оверсайз.

– А может, и правда ну его, ресторан, – придумала вдруг я. – Давай ко мне в гости лучше? Там кот небось страдает, я вчера дома не ночевала. Могу испечь пирог с рыбой. Тебе вроде бы понравился в прошлый раз.

Я осеклась, вспомнив, что «прошлый раз» означал для Бори «тот раз, когда я отказалась с тобой спать и постелила тебе на диване». Пирог-то ему и правда тогда понравился, а вот все остальное…

– Давай, – запросто согласился Боря. – Только заедем сигарет купить, ладно?

Ага, сигарет – и каких-нибудь мелочей, вроде лангустин, черных трюфелей, белых сыров и темно-розового вина. День, когда Боря явится в гости с пустыми руками, ознаменует конец нашей цивилизации.

Ветер рванул с такой силой, что я еле удержалась на ногах. Обняла Борю покрепче – для устойчивости и чтобы согреть его хоть немного его же пиджаком. Курортный роман,