Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

Словно дом тоже нуждался во времени, чтобы привыкнуть к персоне Стива.

Осмотрелся. Владения Литфонда покоились в темноте – кое-что в виде тусклых полосок и пятен им доставалось от уличного освещения. Эти редкие просветы разрежались тенями от сосен. Окна домов были ещё темнее, чем сами дома. В одном что-то поблёскивало, будто кто-то развлекался с мобильником. Стив, не отводя взгляда от мерцающего огонька, сделал несколько шагов в сторону и убедился, что это отсвет дальнего фонаря. В другом доме из окна веранды выглядывала странная загогулина, днём Стив не приметил её. Подойдя ближе, он разглядел жестяную трубу – вероятно, арендатор веранды пользовался печкой-буржуйкой: каменная печь, надо думать, была на половине соседа.

Стив прогуливался по участку, стараясь не отходить далеко от ахматовской будки. Когда он останавливался, воцарялась тишина, и он вдоволь наслаждался ею, но, стоило ему сделать шаг-другой, тишину нарушал треск сосновой шишки, оказавшейся под подошвой ботинка.

Стив заметил, что он старательно обходит островки света, словно прячется от чьих-то глаз.

Рассмотрев контуры будки с разных сторон, Стив вернулся к исходной точке.

Теперь он вошёл в дом уверенно и столь же уверенно зажёг свет на веранде и в комнате.

Странная вещь: снаружи не холодно, а в комнате зябко. Гораздо зябче, чем вечером было. Обязательно протоплю, решил Стив.

Но сначала надо было поесть.

Ужин Стива, к счастью, не нуждался в готовке.

Тут же на веранде Стив нарезал дольками плавленый сырок “Дружба” и, смастерив сэндвич с двумя кусками чёрного хлеба, поглотил это кушанье с превеликим удовольствием. Затем он пощипал квашеную капусту прямо из контейнера. И выпил полбутылки воды. Бублик он решил оставить на потом, к чаю.

Далее Стив зажёг свет в коридоре и принялся рассматривать печь. Стена между комнатой и коридором делила печь надвое, так что голландка обогревала сразу оба помещения, причём топилась она со стороны коридора. Доставалось ли тепло Валерию Георгиевичу, соседу Сергея Анатольевича, Стив не знал: дверь к соседу была в торце коридора сразу за печкой. Стив её не касался.

Ему очень не хотелось пожара. Убедился, что пол покрыт металлическим листом, потрогал кочергу и пошевелил задвижку. Дрова, как и было ему обещано, обнаружились в общей кухне за плитой (там ещё стоял древний советский холодильник, отключённый от сети, дверца его была настежь открыта, и в нём ничего не было). Кроме поленьев, за плитой валялись различных размеров лучины и свитки бересты, приготовленной на растопку. В печь влезло четыре полена. Стив, хоть и пошевелил до того задвижку дымохода, выдвинуть её забыл – дым поначалу пошёл в коридор, а в печи береста только тлела. Стив вспомнил о задвижке, выдвинул её – теперь у него получилось. Тяга была отменной – the draught was excellent. Закрыв на защёлку чугунную дверцу, Стив ещё постоял и послушал, как шумит за нею огонь.

Затем Стив без особых приключений сходил за водой. Правда, рабочее ведро на цепи долго не хотело окунаться и всё норовило поплавать, но и с этой проблемой Стив справился. Стоя у колодца, он любовался тем, как ожил дом, освещённый изнутри электричеством. Ещё Стив наблюдал дым из трубы – впрочем, не столько непосредственно дым, сколько погашение звёзд почти невидимым дымом.

Колодезной водой Стив наполнил электрический чайник. Включил.

Он постоянно прислушивался к ощущениям. Что-то было такое, растворённое в здешнем воздухе, распространённое по доступной взгляду поверхности предметов и таящееся за их оболочкой, что надо было ему уловить и непременно прочувствовать. Он хотел прочувствовать ЭТО, чтобы почувствовать ТО же.

То же, что и она.

Стив решил подмести пол 1) в комнате, где, как ему казалось, он наследил, и 2) в коридоре, где на полу лежала трухлявая береста. Он поработал веником, собрал сор на совок и вынес на веранду – высыпать в полиэтиленовый мешок, который уготовил для бытового мусора, – да так и замер с совком в руке. Он глядел в совок и видел в нём то, из чего – при счастливейших обстоятельствах ниспослания свыше – “растут стихи, не ведая стыда”. Это был самый натуральный – ахматовский – сор, прославленный словом. Аутентичный, без дураков. Стив глядел на труху, на комочки пыли и грязи, как на что-то священное. Сиротством, немотой, недовоплощённостью веяло от этого сора – из него уже ничему не суждено было вырасти.

В конце концов он этот сор, конечно, высыпал в мусорный мешок, но прежде всё-таки умудрился усмотреть на совке кое-что совершенно особенное. И он это особенное отделил от прочего мусора. Безопасную булавку, вот что. Вряд ли она имела отношение к Ахматовой, но она имела отношение к Стиву, потому что по-здешнему булавка была – английской. Только в России такую булавку называют английской, и Стив знал это.

Вошёл в комнату, положил булавку на стол, сел рядом, задумался. Шутки шутками, но с булавки всё и началось, по крайней мере если верить её биографам. Пятилетним ребёнком будто бы она нашла на прогулке булавку – с изображением лиры. “Станешь поэтом”, – будто бы сказала ей няня. Стив не помнил, чтобы тема острых предметов получила развитие в творчестве Ахматовой. И в отличие от найденной Стивом булавки та, ахматовская, не была английской. Но ведь и сама Ахматова никогда не была гражданкой Великобритании… Стив сидел неподвижно. Что-то тут относилось к чему-то странным образом как-то. Той заветной булавке из её детства как-то странно в сознании Стива отвечала английская, эта, только что найденная непосредственно здесь, в гостях у Ахматовой – хоть и не был он зван Ахматовой в гости. Где-то читал, что девочка Аня, найдя булавку с изображением лиры, думала, что эту булавку потерял Пушкин, – Стив был бы и сам рад вообразить, что он обнаружил булавку Ахматовой, но только понимал, что это не так. И всё же, и всё же…

Он заходил по комнате. Раза три он приближался к печке и трогал её. Печь не была горячей. Она и тёплой-то была на уровне головы и выше. Он подбросил ещё два полена: прежние почти прогорели.

Стив заварил чай. Пил чай, ел бублик. Вспомнил про совет задёрнуть окно. Между стёклами лежали мёртвые мухи. Задёрнул окно. Пил чай, ел бублик напротив окна, задёрнутого занавеской.

Тревога, в которой он до сих пор не хотел себе признаваться, овладевала им всё больше и больше. Он понял, что ждёт чего-то, но не понимал