Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

В Англии много примет, связанных с булавками, но Стив никогда не интересовался ими. В России тоже наверняка есть булавочные приметы, вряд ли они сильно отличаются от английских. Стив даже не знал, находить булавку – к счастью это или к беде. Он не считал себя суеверным. В принципе, он мог бы увлечься приметами – как антрополог (в широком смысле мы все антропологи). Что-то смутно вспоминалось о погребальных булавках…

Стив подумал, что на всю окрестность он тут единственный живой человек. Вспомнил дачи с тёмными окнами. А эта, в которой он сейчас, она светится изнутри, как китайский фонарь. Он подумал-подумал и выключил свет.

Дом как будто вздохнул.

Он лёг на кровать поверх покрывала. Эта кровать была полукровать-полудиван-полутахта – в сумме что-то парадоксально полуторное и притом никакое. Он снова вспомнил мемуарное свидетельство о спальном месте в “зелёной будке”: тогда был обыкновенный матрац, установленный на кирпичах. А не это – что-то позднее, не аутентичное. Стив никогда бы не лёг, если было бы аутентичное.

Звукам – слабым шорохам, слабым потрескиваниям, – чтобы оживиться, наверное, требовалась темнота. При свете он ничего не слышал такого.

Слушал – лежал.

Теплело, он расстегнулся.

Не выдержал и, продолжая лежать на спине, вошёл в интернет – фиолетовые блики метнулись на стену и потолок.

Гуглил “Ахматову” с “булавкой” и “лирой”. Игнорировал несущественное. Вышел скоро на первоисточник – в литературоведческой статье приводилась цитата из неведомой ему девятнадцатой записной книжки:

“…а наверху в Царском Саду я нашла булавку в виде лиры. Бонна сказала мне: «Это значит, ты будешь поэтом», но самое главное случилось не в Киеве, а в Гунгербурге, когда мы жили на даче Краббу, – я нашла царь-гриб”.

Запись явно предназначалась не для Стива. Он не знал, где это – Гунгербург и кто это – Краббу. До сих пор он был убеждён, что булавку нашли в Царском Селе (читал у кого-то). А тут Царский Сад, это Киев. И что за зверь – царь-гриб, продолжающий царскую тему? Зачем Ахматова подчеркнула: “я нашла царь-гриб”? В чём смысл этой находки? Почему царь-гриб в Гунгербурге важнее булавки в Царском Саду? Раньше эта запись ему на глаза не попадалась. Другие – да (многое печаталось), но не эта. Знал её в пересказе. Он, конечно, имел представление о туринском издании всех записных книжек Ахматовой (более семисот страниц), но, не владея экземпляром книги, никогда не испытывал сильных страстей по этому необъятному скопищу бесчисленных записей исключительно для себя. Стив ощутил неловкость: он подглядывал за чужим, его уму неподвластным. Было бы где, но только не здесь. Что-то было воровское в том, что Стив позволял этим буковкам на экране прочитываться тут в темноте. При других обстоятельствах он бы, конечно, погуглил и Гунгербург, и дачу Краббу. Но только не тут, не на даче Ахматовой. Он как будто обжёгся об эту непонятную запись – и вышел из Гугла и выключил интернет.

Зря там побывал – негоже в этом доме и в эту ночь пользоваться интернетом. Словно в гости пришёл и подглядывал в замочную скважину за хозяйкой.

Экран погас, но в глазах Стива всё ещё тускнел мнимым прямоугольником. Показалось, что стало темнее, чем прежде, и как будто резче всё теперь запотрескивало.

Звуки исходили из-под обоев, от шкафа. Даже стол у окна словно щёлкнул суставом.

Стив поднялся и сел на постели.

Природа звуков была понятна. Мир вещей так отвечал на прогревание воздуха.

И всё же от этих вполне объяснимых шорохов, от этих вполне объяснимых похрустываний становилось не по себе.

Но не ощущений ли, подобных этой смутной тревоге, чаял Стив, соглашаясь тут ночевать?

Не сама тревога тревожила Стива, но то, что не знал Стив, как с ней поступить.

Идеально было бы написать стихотворение.

Верлибр.

Ничего ещё не было – ни строчки, одна тревога, но мгновенно представилась запись в конце: “Комарово. Будка”. И дата.

“Сор звуков”, – подумал Стив, напрягая слух. Из этого сора не вырастала музыка – слух Стива не настроился на волшебство.

Распознать бы в этом звуковом мусоре чёткое что-нибудь – вроде английской булавки.

Стив подошёл к печке, потрогал и руку отдёрнул: горячей была.

Дверь в коридор сама собою тихо открылась.

Стив закрыл дверь.

Она снова тихо открылась.

Он закрыл дверь.

Тихо открылась.

В коридоре было так же тепло, как в комнате. Дверь в тепле отказывалась закрываться. “Пусть”, – решил Стив.

Вспомнил: “Здесь всё меня переживёт…” Сейчас, в тёмном коридоре, ему причудилось в глаголе “переживёт” ещё что-то помимо очевидного смысла. “Переживёт” – в ударной позиции (конец строки) – очень сильный глагол. Сильнее, чем will outlive. Блёклое свечение источалось из-под верхнего края печной дверцы, и Стив подумал, что глагол “переживёт” – непостижимый и страшный. “Меня переживёт” – это не просто “будет жить после меня”. Это ещё “со мной сотворит” что-то, чему-то “меня” подвергнет. “Меня переживёт” предполагает действие надо мной. Переживёт кого? Меня.

“Неужели этого никто не чувствует?” – думал Стив, открывая дверцу. Может ли он понимать русский лучше русских?

Здесь – может.

Кочергой мешал угли (аутентичная кочерга) – были красные, яркие, но зримый жар над ними уже не казался огнём. “Бледный огонь”, – подумал Стив. Pale Fire. Задвинул задвижку.

И в темноте комнаты строка не отпускала его: “Здесь всё меня переживёт…” Это ведь об этом “здесь”. И теперь он, Стив Роут, именно “здесь”, ох, да какое тут “здесь”! – он в самом эпицентре этого “здесь”!

“Здесь”, за столом.

Он снова отдёрнул занавески – от кого закрываться, если всё равно выключен свет? (А в самом деле, кто тут будет заглядывать в окна? – Стив решил, что выключил свет для остроты ощущений, и только.)

“Всё, даже ветхие скворешни…”

Вот отчего было не по себе – от этого “всё”. Потому что ахматовское “всё” теперь принадлежало персонально ему. Он “здесь” – и вот оно “всё”. “Всё”, её “пережившее”, сейчас его достояние.

И всё же в этом “всё” не всё было ахматовским. Он “здесь”, но “ветхих скворешен” уже нет, он их сам не застал – “пережил”, но как бы заочно. Значит, всё-таки “всё”, но не “всё”.

В эти секунды он сам себе показался воришкой, вслепую обобравшим человека и теперь в уединении выясняющим, чего стал владельцем. Этот нехороший образ он тут же в себе убил. Он хотел уйти от метафоры обладания.

Нет “ветхих скворешен”, зато есть, скажем, не предусмотренный тогда рукомойник теперешнего жильца или его же топор на веранде. А вот сам Стив, он