Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

припоминаний – это когда Стив, споткнувшись, падал на землю. Впрочем, запомнилось ещё сногсшибательное чувство невероятной отваги – Стив не боялся ни волков, ни медведей, и только муравьёв он взаправду страшился – муравейники здесь в рост человека, – так что, упав, он немедленно вскакивал на ноги.

Неопределённость, имевшая власть над Стивом в течение неопределённого, хотя и поддающегося в целом оценке времени, стала стремительно расточаться, когда Стив увидел перед собой определённо цельное и притягательное – водную гладь.

С каждым шагом по направлению к ней Стиву возвращались обычные представления о предметной реальности: лес как таковой снова оказывался суммой деревьев, а линии, заслоняющие от глаз опознанную поверхность воды, – не просто деревьями, но несомненными соснами. Влекла туда через утренний сумрак – теперь он почувствовал это – тропинка, и Стив по ней побежал. Он уже никогда не сумеет объяснить себе ту внезапную стремительность и целеустремлённость. Ему и в одежде не было жарко, он и в одежде порядком замерз, но, если бы не мешала корзина, которую он, оказывается, до сих пор не потерял ещё, он бы стал раздеваться уже на бегу. Он торопился так, словно от этого зависела жизнь. Стоило добежать до дощатых мостков, и он мигом разоблачился догола – с такой быстротой, словно боялся окончательно окоченеть. Не раздумывая ни секунды, он рванул по мосткам, уводящим от заболоченного берега, и с разбегу кинулся в воду.

Тысячи булавок вонзились в тело. И – ошпарило холодом. И не было разницы между “студёным”, “тёмным” и “мокрым” – всё под водой было одно.

По счастью, там не случилось ни коряг, ни утопленных брёвен.

Он вынырнул, ему показалось, почти на середине озера.

Он только сейчас увидел, какое оно… ма-а-а-а-а-алёхонькое.

И в это мгновение мир окончательно возвратил себе прежние очертания. Всё упорядочилось и налилось объёмом.

И Стив ощутил себя.

Как будто душа улизнула куда-то, а теперь опомнилась и вернулась.

Первое, кем он ощутил себя, когда возвратилась душа, было человеком, оказавшимся в холодной воде и таращившим по сторонам глаза: со всех сторон возвышались стройные сосны, и над ними сияло небо – только сейчас он осознал, что ночь прошла и уже рассвело; и тем человеком, который осознал, что уже рассвело, а ночь прошла, было второе, кем он ощутил себя, когда душа возвратилась.

Стив понял, что надо на берег.

Выбраться из воды оказалось непросто. Озеро было сильно заболочено у берегов (bog lake). Стив предпринял несколько попыток вскарабкаться на кочки топкого берега – ноги вязли в иле, и не на что было опереться руками. Боясь замёрзнуть и рискуя поломать ноги, он полез на мостки, предназначенные не для купания, а для рыбной ловли. Доски торчали враскоряку – Стиву было не подступиться, но в итоге он всё же изловчился и выбрался.

Прыгал на суше, фырчал, натягивал одежду на мокрое тело, не переставая приплясывать.

И, одевшись, прыгал ещё, да так, что из кармана куртки – хорошо, увидел! – выскочил iPhone и шлёпнулся в мох. Поднял. Проверил. Пять непринятых ночных звонков от Кати, один от Милли и ни одного от Линды.

Ещё сообщение от Арины. Одно только слово: “Живой?”

Больше не прыгал. Прислушивался. Тишина была поразительная.

Будто все они, эти сосны, да и Чёрное озеро это, наблюдали за Стивом. Будто все спросить хотели: “Ну как?”

Ему показалось, что корзина светится изнутри. Так и было: поверх волчков лежал невыключенный фонарик.

Волчков было немного, но дно корзины закрыли.

Жёлтенькие… Было в них китайское что-то.

Стив не помнил, где он их собрал и когда.

Яна Верзун. Три ведра смородины

Посвящается моему дедушке

Мама жарила на тяжёлой сковороде пирожки с картошкой, дед натирал старым полотенцем “москвич”, бабушка доставала из кладовки вёдра, банки, средства от комаров, а я – рисовала карту желаний. Завтра мы едем на дачу собирать ягоды, которые я продам на рынке и получу всё, что захочу.

Выезжаем в пять тридцать. Туман облизывает щёки. Мама садится на пассажирское сиденье, на коленях – соломенные шляпы с голубыми цветочками по полям. Дед включает кассету с песнями Пугачёвой. Мы с бабушкой на заднем. Бабушка суетится. На подбородке – бородавка, из которой торчат три довольно длинных волоска. Сдерживаюсь, чтобы не вырвать. Спрашиваю, во сколько проснулась? Говорит, в четыре.

Дорога ведёт голубой “москвич” по неровному асфальту мимо спящих хрущёвок – аккуратно выстроенные вдоль дороги, они напоминают спичечные коробки. Дед собирает коллекционные, дома их больше сотни. Хрущёвки сменяются школой, школа – рынком, я заранее присматриваю место для торговли. Три раза повторяю про себя “господи, пожалуйста, пусть возле ларька с кассетами никто не встанет”. В списке моих хотелок есть кассета “Русский рэп-26”. В классе сказали, там новая песня “Мальчишника”. Пока приходится слушать про любовь, похожую на сон, и дедов мат. Кроме него, никто в этом городе не знает правил дорожного движения. Дед курит пятую “Приму”, я закрываю глаза, любовь, похожая на сон, счастливым сделала мой дом, – а вот и наша дача.

Листья на деревьях не жёлтые, но и не зелёные. Полупрозрачные в утреннем свете. Липкие от росы. Я срываю берёзовый лист в форме сердечка, кручу между пальцев. Трогаю холодную велосипедную раму: бабушка подарила мне красный “стелс” на семь лет, но я не то чтобы люблю кататься. Сейчас бабуля раздаёт команды, выходя из уличного туалета. В дедовой кепке с поднятой рукой она похожа на Ленина из учебника по истории. Дед идёт на смородину, мама на вишню, я на малину.

– Мам, давай поменяемся! – я подхожу к маме и чувствую запах вишнёвых сигарет.

– С дедом поменяйся, – шепчет она и протягивает мне голубое ведро. В нём перчатки.

– Дед, может, я смородину соберу? А ты малину. Тебе стоять-то удобнее будет, ты в машине сорок минут сидел.

Дед разминает спину, теребит усы.

– Курить-то стоя подсобее будет, – отвечает. – Давай махнёмся!

Поднимаю большой палец вверх и сажусь на маленький стульчик у куста чёрной смородины. Весело и звонко тёмные ягоды прыгают в ведро. Включаю плеер. В наушниках Земфира* и девочка созрела. Бабушка идёт докрашивать веранду, и от запаха краски я слегла дурею. Шляпой отмахиваюсь от мошек. Если открыть рот, они залетят внутрь. Молча набираю первое ведро за час.

– Скучно на вашей даче, господа, – говорю я, поднимаясь из-за куста.

– Да, пора бы перекусить, бабуся, – подхватывает дед.

Мама и бабушка накрывают на стол: пирожки, квас, варёная картошка, чай