Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

с розами, где мне надлежало подбирать опавшие лепестки, чтобы не нарушали красоту. По двум сторонам клумбы шла расходившаяся от калитки тропинка, которая приводила к небольшой, как мы её называли, “солнечной” полянке. В моём детстве туда ставили цинковую ванночку, чтобы вода нагревалась на солнце, и в жару меня “закаляли”. Странно: дерево – огромная корабельная сосна росла посередине клумбы. Верхние её ветки тянулись к террасе второго этажа, которая долгие годы была главным моим жилищем.

Воспоминания о той, в силу жизненных обстоятельств давно утраченной, даче почему-то в основном будят запахи, особенно сирени и жасмина. Но однажды весной защемило сердце непонятно отчего, ноздри чуть ли не зашевелились, как у охотничьей собаки, почуявшей зверя. Только что закончился дождь, вылезло солнышко, и в парке запахло недавно оттаявшей землёй и чуть пробивающейся на пригорках первой травой. По неизбывной привычке примерять всё к слову невесть откуда всплыло странное “петрикор” – ни на что не похожий аромат, который ненадолго появляется сразу после дождя. Я помню, что, вычитав где-то, пленилась его этимологией от греческих слов petra (камень) и ichor (золотистая жидкость, текущая в жилах богов).

И вдруг поняла… Каждый год мы с бабушкой ездили “открывать” дачу после зимы. Собственно, открывать там было нечего – как запирали, так и отпирали, приезжая. Главное было проверить, не влезали ли воры, а это бывало нередко. И вот не вспомнила, а как-то прямо пережила… Электричка, дачники с лопатами, саженцами. И как сойдёшь с платформы на тропинку, в нос прямо ударяет вот этот самый запах. Сначала бубнёж сиплого станционного динамика “Внимание, идёт поезд” ещё напоминает о городском шуме, а чуть погодя удар в уши – тишина… Знакомые заборы, дорожки знаешь до каждого корня. Поворот ключа, шаг внутрь – там могильный после зимы холод и сырость, но – ура – чужих не было. А дальше ненавистная дачная барщина – сгребать прошлогодние листья. В нашем случае – вполне бессмысленная: на лесном участке в 36 соток разве что тропинки можно очистить. Но предвкушение лета как чуда смягчало досаду.

Заставляю себя остановиться, потому что пора сказать о втором опыте загородной жизни и, наконец, об Устье.

* * *

Я напишу ещё когда-нибудь о нём, о Славе Пьецухе, самобытном (вот не люблю это слово, но к нему оно идеально подходит) писателе. В эссе “Литературоведение против часовой стрелки” он так о себе сказал: “Литература – это такая же редкая специальность, как самодержавие… писатель – это такой же уникальный урод, как сиамские близнецы”.

Когда сейчас я залезла в интернет, чтобы проверить себя в датах, с изумлением обнаружила, что написанное о нём почти исчерпывается некрологами. И во всех одна и та же зудящая нота: недооценен, его время придёт, он ещё будет прочитан…

Но сейчас не о текстах.

Его отец-лётчик прославился тем, что на своём дачном участке возвёл домик из пустых стеклянных бутылок. Фотография уникального сооружения была даже напечатана в газете. Мне кажется, эти гены многое объясняют в его характере. Слава не строил бутылочный дом, зато клеил модели парусников – с невероятной аккуратностью и знанием предмета, до мельчайших деталей. Они потом стояли на специальных полках.

Сейчас – о том Славе, с которым по полгода живёшь под одним небом, с кем видишься ежедневно, к кому в дом входишь не то что без приглашения или предварительного звонка – без стука. И о его Ирине, их позднем счастливом браке. Слава много раз повторял: “Я думал, что женился по любви, а оказалось – по расчёту. Взял за женой (как же он любил и легко вставлял в речь подобные старомодные обороты) тверское имение”.

Сколько читано-перечитано у русских классиков про деревенские усадьбы! И пока не поездишь по домам-музеям, представляешь их чем-то величественным. А на самом деле это скромные постройки – что Михайловское, что Ясная Поляна (как там размещалось многолюдное толстовское семейство?). Но самое большое потрясение встретило меня при виде почти деревенской избы в бунинских Озёрках – никак это не накладывалось на описанное в “Жизни Арсеньева”. Глаз, испорченный картинкой сегодняшних рублёвских дворцов, чает увидеть некую роскошь…

Так вот. Однажды Пьецухи пригласили нас в гости в то самое “тверское имение”. Приглашение Славино звучало так: “Едете по Новорижскому шоссе до 204-го километра. Там на повороте стою я с пустым стаканом. Нальёте мне – покажу дорогу”. Насчёт стакана – увы, он Славой опустошался регулярно. А что касается завета, который мы в тот первый приезд исполнили, он был не лишним. Без проводника я бы, пожалуй, могла и заплутать, не найти деревни Устье, не найти ставшего родным дома.

Ни один навигатор не довозил до Устья, поскольку дорога на карте не обозначена. Да что навигатор, местный шофёр однажды высадил ехавшего к нам приятеля метров за сто от домов, уверяя, что дальше никакого человеческого жилья нет. Путь лежал через поля, которые каждый год перепахивали, и счастливые владельцы УАЗов и всевозможных джипов исправно прокладывали по пашне новые трассы, естественно, всякий раз по-другому. Но если пахота приходилась на полосу сплошных дождей, то на не укатанной ещё дороге здесь и там торчали машины в ожидании трактора.

Журналисты местной районной газеты, вроде бы знающие округу как свои пять пальцев, приехав как-то после грозы брать интервью, настолько были впечатлены, что назвали его “Доехать до литературы”. Процитирую врезку: “Асфальт остался позади, а с ним и уверенность: «Туда ли мы едем? Есть ли там жизнь?»”

Но вернусь к первому приезду. Наполнив стаканы и выпив на обочине за встречу, поехали вслед за Славиными белыми “жигулями”, поднимавшими огромный столб пыли (в тот засушливый момент представить себе скользкую, вязкую грязищу было трудно). Красота вокруг ошеломила. В какой-то момент Слава затормозил, мы вышли из машины вслед за ним. Он толкнул калитку и, подойдя к небольшой избе, сказал: “А этот дом продаётся”. Мой муж Миша нагнулся, и в его руках оказался крепенький, как с картинки, белый гриб. Я положила руку на тёплое бревно и поняла, что жизнь с этого момента куда-то круто повернула. Сзади подошла наша тогда восемнадцатилетняя дочь и сказала: “А ведь здесь могли бы расти мои дети…”

Дом мы купили, не заходя внутрь, хозяев не было, открыть было некому. Мы только обошли кругом и заглянули в окна. О том, как потом отдавали долги, умолчу. С тех пор я знаю цену безумным поступкам: двадцать пять лет счастья.

Весенний день приезда, впрочем, и здесь мало отличался от подмосковного: каким бы тёплым