Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

“Конечно!” Понятие дружбы для неё было свято, а если с кем-то она расставалась – так бесповоротно. Была Ира искусствоведом, директором дирекции выставок, Слава так и называл её “директор дирекции”. Я ни у кого не встречала такой жажды жизни: хлебосольный дом, невероятное гостеприимство…

Был в нашем укладе жизни весёлый элемент игры. Если намечалась заранее обговорённая встреча, принято был нарядно, не по-деревенски одеваться. Мужчины не пренебрегали галстуками, дамы щеголяли украшениями.

Все свеженаписанные тексты непременно прилюдно прочитывались вслух. В хорошую погоду – на террасах и в беседках, в дожди и холода – у каминов, которые были непременным элементом дома.

Миша со Славой каждый день играли в шахматы, иногда по несколько часов кряду, ведя счёт, ругаясь из-за неверного хода. Поскольку я даже не знаю, как ходят фигуры, долгое время думала, что они играют всерьёз, пока однажды приехавший приятель не сказал мне на ухо, что уровень у них, как у первоклашек. Но это не имело значения. В перерывах пили кофе, философствовали, говорили о литературе.

А мы с Мишей играли в скрэбл, переименованный в родных пенатах в “Эрудит”, постоянно усложняя для себя правила. Когда я уезжала в Москву, Миша иногда играл один, делая ходы поочередно то за кота, то за собаку. Я храню толстую тетрадь, где записаны очки в двух столбиках – “Бурбон” и “Барон”.

Мы часто вечерами гуляли с собаками вдоль Дёржи до слияния с Волгой. Наш Барон – дитя греха местных соседских собак – ризеншнауцера и лайки, уникальный представитель породы “волго-дёржский ризенлай”, и чистопородный ротвейлер Кити, питомица Пьецухов. Слава говорил: “Пьющему человеку без собаки никак нельзя”. И, выдержав паузу и недоумевающий взгляд собеседника, пояснял: “Каким бы ты ни пришёл домой, тебе хоть кто-то всё равно рад”.

А после традиционной прогулки по “закатной тропе” мы с Мишей читали вслух. Например, “Мёртвые души” целиком прочитали, “Белую гвардию”, “Жизнь Арсеньева”, все рассказы Чехова…

В какой-то момент по деревне проносился слух: “Лисички пошли!”, а то и вожделенное: “Белые!” Никто, конечно, своих заветных полянок не выдавал, но похвалиться добычей – дело святое. Миша говорил: “Я не завидую ничему: ни деньгам, ни литературной славе, только одному завидую – грибам в чужой корзине”.

Но всё-таки мы жили “на земле”. Советское слово “участок” прочно вызывает ассоциацию если не с чем-то полицейским, то с издевательским шестисоточным счастьем, которое, впрочем, в иные времена оборачивается истинным счастьем, потому что на этих сотках можно собрать клубнику-малину-смородину на варенье, вырастить не только огурчики-помидорчики, но и немного картошки на зиму. Но у меня такого таланта не было.

Поначалу это бывало на полном серьёзе, а потом стало данью традиции. Каждую весну Слава приходил ко мне с лопатой и буквально умолял: “Ну можно я тебе хоть одну маленькую грядочку вскопаю?..” Однако я была непреклонна. Однажды в моё отсутствие он тайком посадил в углу моего сада кабачки, которые без всякого ухода дали отличный урожай. Но год спустя я опять не поддалась на уговоры. Сам он сеял-сажал всего понемногу (больше, думаю, для понта, чтобы сказать “картошечка своя”), особенно гордился спаржей и каким-то редким сортом фасоли, из которой варил необыкновенную похлёбку – он вообще любил готовить.

Единственное, что у меня росло, кроме любимых ирисов, лилий, тюльпанов и всякой мелочи вроде маргариток и незабудок, кусты сирени и невероятный жасмин – ароматнее ни у кого не было, – разросшийся из саженцев, купленных однажды прямо на шоссе в каком-то необъяснимом порыве. Пытались мы сажать яблони и вишни. Под яблони, как нам внушил помогавший рыть яму знаток, надо непременно насыпать всякие мелкие металлические предметы. Он-то думал, что мы вынем из сараюшки ржавые гвозди-шайбочки и моточки перекрученной проволоки… Но мы при нашей безрукости не копили такое на случай “пригодится в хозяйстве”. Когда он увидел специально купленные для этой цели (ездили за двадцать пять километров в райцентр) пакетики блестящих гвоздиков и шурупов, остолбенел, забрал это богатство себе, привезя взамен подобающее старьё. Несмотря на металл, яблони не выдержали первой же суровой зимы – выжила одна, дававшая пять-шесть малосъедобных плодов. Вишни тоже погибли – их обглодали зайцы…

* * *

Наша компания постепенно редела. Были все уже немолоды. Если летом ещё выбирались в деревню, то зимой всё чаще встречались на похоронах. На поминках по моему мужу вспоминали его неизменный тост на всех наших деревенских застольях: “За нашу великую малую родину!”

Оставшись вдовой, я дом продала и поклялась больше никогда сюда не возвращаться. Вскоре простились и со Славой, а потом и с Ирой, пережившей его всего на полгода. Они лежат, как хотели, на нашем деревенском кладбище. А через некоторое время случился пожар, и от их дивного дома остались четыре кирпичных трубы: от двух печей и двух каминов.

Чем дальше, тем яснее понимаю, как много во мне от этих полей, рощ, дружб, как много именно там, в Устье, истоков того, что потом многие годы прорастало, вырастало и сделало меня мной.

Клятву, данную себе, я нарушила. И теперь каждый год навещаю наше Устье. И уже не боль и горечь, а сладость воспоминаний и благодарность судьбе за четверть века счастья на этой земле накрывают меня, как только сворачиваю с шоссе на по-прежнему непроезжую для чужаков дорогу.

Дарья Беглова. “Дай встать на цыпочки в твоём лесу…”

Каждый раз я смотрю на Переделкино будто впервые. И каждый раз с головой накрывает какое-то волшебное чувство. Особенно когда ныряешь под сосновый покров на пригорке у Измайловского пруда. Может быть, всё дело в этих стройных деревьях, в том, как медленно они раскачиваются и перешёптываются где-то очень высоко. Как взрослые, когда ты ещё совсем маленький. От выглядывающих из листвы железных крыш доносится еле уловимый, почти забытый запах дождливого дачного дня. В нём размываются и вплывают друг в друга цветные пятна деревянных домов: зеленоватый, выцветший голубой, охристый, бордовый. Рисунок старых террасных окон, тёмные пятна от высокой листвы на земле, голубые крапинки незабудок, завитушка улитки, цветок чубушника, выглядывающего из-за забора, покрытого кракле и мхом. Однажды я захотела жить в этом тягучем длинном дне. Где так тихо, что можно услышать треск раскрывающихся почек в саду.

Старый дом вздыхает, скрипит и подрагивает от проезжающих вдали электричек. Этот дом теперь, на мгновение – мой. Я нашла рядом с ним полумёртвого подлётка – маленькую сойку с голубым крылом, и этот птенчик лежит в гнезде