Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

а купленные – но по невероятно льготной цене, то есть на самом деле это был подарок от родины и партии. Ударники скоро перепродали эти домики директорам своих же заводов – с некоторой выгодой. Только один герой труда не захотел расставаться с дачей. Варя его запомнила – он сидел на лавочке у калитки и ловил собеседников, ребят прежде всего. “Жизнь от-такая была, ух какая, аж страшно вспомнить!” – всё время повторял он, ожидая вопросов – какая же она была. Ребята смеялись и убегали. “Очень колоритный, ужасно народный дедуля!” – рассказывала потом Варя своей маме. “Что ж ты его не расспросила про жизнь? Ведь интересно!” – говорила мама. “Да ну!” – Варя отмахивалась.

А вот Варин двоюродный дедушка-дядюшка – совсем другое дело. Он принадлежал к букве “Н”. Наука. Владимир Васильевич Поздняков, профессор Академии общественных наук при ЦК КПСС. Лидия Николаевна, его жена. Жили они вдвоём. С сыном были в вечной ссоре. Он ещё в семьдесят четвёртом году женился на еврейке и уехал в Израиль – и этим сильно подкосил папу: двухтомник его избранных работ выкинули из издательского плана, а самого профессора не выдвинули в члены-корреспонденты Академии наук, хотя всё было уже готово, все важные звонки сделаны, визиты нанесены и обещания получены. И вдруг такой кошмар. Ущерб не только моральный, но и материальный. Членкор АН СССР в 1970-е – это, во-первых, серьёзная руководящая должность: директор НИИ, ректор вуза, главный редактор журнала. А во-вторых, это ежемесячно триста рублей сверх зарплаты, просто так, ни за что, то есть за учёное звание. И всё это – тю-тю. Веская причина проклясть навеки единственного сына, подлеца такого. Об этом Варе рассказала мама, заранее предупредила, чтобы та не задавала никаких вопросов.

Владимир Васильевич был востоковед. На книжной полке в кабинете стоял его главный труд “Антиколониальная борьба народов Юго-Восточной Азии”. Толстая книга в красивой суперобложке. А рядом много брошюр: “Камбоджа борется”, “Бирма не сдаётся”, “Вьетнам и французская агрессия” и даже, представьте себе, “Практическая грамматика индонезийского литературного языка” его авторства. Не так прост был Владимир Васильевич.

Поэтому Варя обижалась, когда мальчики из посёлка звали его “отпетый партийный халтурщик”. Она уже тогда поняла, что ребята повторяют своих мам, пап и дедушек – все кругом коллеги и конкуренты. Она верила, что он настоящий учёный и вообще особенный человек – но вот какой? Как назвать человека, который не только написал целую полку книжек, не только профессор в Академии, но вдобавок интересно рассказывает о тропических лесах, о цветах и зверях, знает сотни сказок Индонезии, Малайзии, Бирмы, Новой Гвинеи. И ещё кучу историй про всяких партизан и повстанцев. Они у него были очень красивые, смелые и благородные. Боролись за свободу своих народов. А голландские колонизаторы – просто звери, хуже зверей.

Варя иногда пересказывала это соседским ребятам. “Типичная партийная пропаганда! – говорили они. – Голландия – цивилизованная европейская страна, а эти чуханы как жили в джунглях, так и живут!” Уже вовсю была перестройка и гласность, можно было смело говорить всё что хочешь. “Сама почитай, что он пишет!” – “А я читала!” – “Ну и зря время тратила!” – “Он всё равно хороший человек!” – “Да ну? Чего же в нём хорошего?” – и все ребята повернулись к ней. Они валялись на пляже, на полоске серого твёрдого песка пополам с травой, на берегу узкой речки. Варя замолчала. Не станешь же рассказывать, как он подолгу с ней разговаривает про умное. “Чего молчишь?” – “С ним очень интересно!” Девочка постарше, лет пятнадцати, вдруг заржала: “Роман Набокова «Лолита» читала, дурочка? Как раз про такое!” – “Дай почитать! – парировала Варя. – Вот и поговорим”. – “Он в СССР запрещён!” – “Откуда тогда ты знаешь?” – “Сестра рассказала, ей подруга из Парижа дала на ночь…” – эта старшая девочка нагнулась к Варе и зашептала ей на ухо неприличные вещи. “Сама ты дурочка!” – закричала Варя и отпихнула её.

Дача была непривычно огромной – ведь в Москве они с мамой-папой жили в старой коммуналке в одной комнате (хотя большой, двухоконной, с выгороженным пенальчиком для Вари). А тут – целых четыре просторные комнаты: гостиная и детская на первом этаже, кабинет и спальня на втором. И ещё застеклённая веранда. В детской когда-то жил сын-эмигрант, столь жестоко и бездумно поломавший отцовскую карьеру. В шкафу лежали сдутый футбольный мяч, бадминтонная ракетка, боксёрские перчатки, тренировочные брюки и кеды. Варя ни о чём не спрашивала – ведь мама её предупредила, чтоб никаких напоминаний об уехавшем сыне. Понюхала. Странным образом запах пота сохранился.

“Вот и у нас сын уехал!” – вдруг вспомнила теперешняя Варя. Но это мелькнуло на миг, и снова полились воспоминания, словно из худого ведра. Очень дачное сравнение, кстати.

На даче был водопровод, но вода холодная. Туалет был с окном, и там у торца ванны стояла дровяная колонка – чугунная печка внизу, жестяная труба сверху, крашенный в синий цвет круглый резервуар посерёдке. Варя сама топила её: набирала в сарайчике охапку берёзовых дров, колола одно полешко на лучины. Ей нравилось возиться с дровами, нравилось, что она справляется с топором. Разжигала огонь. Ждать надо было полчаса самое маленькое. Одной топки хватало на три помывки в течение двух часов примерно. Когда включали воду, холод по колонке поднимался снизу вверх. Можно было проверить рукой, сколько осталось горячей воды.

Странно, что хозяева – Владимир Васильевич и тётя Лида – мылись реже, чем она. Говорят, подростки – грязнули. Наверное, её приучила мама? А скорее всего, она страшно боялась оказаться грязной, потной, вонючей, особенно когда у неё началось “это”, во второй приезд; мама дала ей с собой запас ваты и марли. Варя заворачивала тампоны в газету и сжигала их в этой пузатой печурке с тяжёлой дверцей.

Через пару лет Варя услышала, что роман “Лолита” издали у нас. Достала, прочитала. Ничего похожего. Дура эта подружка со своими намёками.

Варя уважала Владимира Васильевича и тайком посмеивалась над его женой Лидией Николаевной. Он говорил только про умное или интересное, а тётя Лида, как будто нарочно, только про супчик и кабачковую икру, увлечённо и долго: почистила, нарезала, протушила, вскипятила. “Как он может с ней жить? О чём с ней разговаривать? – думала она. – Или наоборот, для учёного так лучше?”

Варя обижалась на Владимира Васильевича, что он не приглашал её остаться ещё хотя бы на недельку, на две – после того как