Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

У Сони действительно тоже была татуировка, маленькая лисичка на щиколотке. Подружка-одноклассница, которая щедро – и чтобы попрактиковаться в тонких линиях – подарила ей эту татуировку на шестнадцатилетие, предупредила, что на щиколотках набивать больно, но Соня хотела, чтобы лисичка была поближе к земле. Потому что это был не зверёк, а гриб, который они вместе старательно срисовывали с картинки в старом справочнике. Делалось всё втайне, и мама, конечно, Соню потом отругала, сказала, что вот станет та совершеннолетней – и может хоть на лбу себе набить… – тут мама опомнилась – что угодно, а пока чтоб больше не смела, ей и так разрешили лишнюю дырку в ухе проколоть. А папа только спросил, почему именно лисичка.

– Они прикольные, пахнут морковкой и не бывают червивыми, – серьёзно ответила Соня. – Ну то есть иногда бывают, но это всегда один червяк, большой такой, его можно просто вытащить, и он тоже рыжий.

Теперь Соне нужно было что-то ответить этой тётке, постоять за себя хотя бы в интернете. Та накинулась на неё, будто Соня написала под фоткой её внука “какой уродливый”. Она уже успела полистать профиль свирепой комментаторши, там были ужасные гифки с блёстками и цветами, поздравления с церковными праздниками и фотографии умильно улыбающейся тётки с действительно на редкость некрасивым, толстым внуком на руках. “Зачем вы грубите незнакомым людям”, – написала сначала Соня, исправила “грубите” на “хамите”, но потом стёрла – всё равно получалось слишком вежливо. Просто обозвать хамлом, ответить зевающим смайлом, написать, что так себя вести – днище? Нет, надо развёрнуто и эффектно утереть ей нос, вот зевающая рожица – это хорошо, её можно в конце поставить. Главное – не показывать, что Соне обидно, а ей действительно было обидно, от таких сетевых наездов настроение всегда портилось на целый день. “На кого я точно не буду похожа в вашем возрасте…” – нет, эйджизм – это как раз и есть оно самое, днище. И вообще, почему на “вы”? А эйджизм пусть будет, да побольше, пусть тётке тоже станет обидно. “Овца. На кого я точно не буду похожа в твоём возрасте – так это на кринжовую бабку, которая в интернете незнакомых людей обсирает. И чего тебя на зэках зациклило, ждуля, что ли? Вали к себе в бабушатник, внука с днём ангела поздравь и на диету посади. Гифку не забудь *зевающий смайлик*”. Соня хихикнула – стиль у комментария был такой, как будто она сама от этой тётки заразилась. Ух, какое она, оказывается, хамло. С волками жить… Нет, отправлять это, конечно, нельзя. Но всё равно полегчало. Люди вокруг и так вечно норовят обидеть, задеть, куснуть в самое мягкое и больное, не хватало ещё, чтобы такие просачивались в уютный Сонин виртуальный сейфспейс, в её личное телефонное пространство. Гнать, бить их же оружием, да побольнее, – и в бан. Если бы этих, вокруг, тоже можно было забанить…

Когда солнце почти зашло, они наконец свернули с трассы на дорогу поуже и потише. Соня выдохнула. Оставалось ещё немного проехать по ней, потом свернуть на грунтовку, а дальше – в берёзовую рощицу, где начиналась дорога уже к самому посёлку, вымощенная древними бетонными плитами. Они частично вздыбились, частично, наоборот, утонули в земле или раскрошились, и ехать приходилось медленно, качаясь, как на волнах. Соне с детства нравилось это ощущение лёгкой качки, от которого даже немного мутило. Оно означало, что деревянные заборы, выглядывающие из-за яблонь и слив дачи и, что самое главное, лес совсем рядом и вот-вот начнётся новая, летняя жизнь. Пусть даже ненадолго, всего на неделю-две, но они имели удивительное свойство растягиваться и оставаться потом в памяти огромным куском какого-то другого, спокойно-радостного бытия. Дача – это тоже сейфспейс, подумала Соня, личное пространство, где никто не тронет. Там даже от родителей можно уйти в лес и бродить совсем одной.

Впереди медленно полз маленький грузовичок с проржавевшими бортами. В кузове лежала груда чего-то тёмного, плохо различимого даже с близкого расстояния. Мама вывернула руль, пытаясь его обогнать, но всё-таки передумала, потом их машина снова начала забирать влево, мама высунулась из открытого окна, чтобы лучше видеть встречную полосу. Соня помнила, что впереди спуск под горку, и начала:

– Мам, ну не надо…

– А чего он тошнится еле-еле, как черепаха?

Наконец мама решилась, и их машина почти поравнялась с грузовичком. Мама ещё успела жестом выразить своё недовольство тёмной сутулой фигуре водителя. И тут из-под горки вынырнули яркие, широко расставленные фары. Они ослепили Соню, и она даже не могла разглядеть, что же это мчится на них по встречке. Взвизгнули тормоза, грузовичок вильнул вправо, мама попыталась спрятаться за ним. И у неё получилось, здоровенный джип, отчаянно сигналя, просвистел мимо, едва не чиркнув их машину боком. Но тут у резко затормозившего грузовичка откинулся и без того шатавшийся задний борт кузова, и оттуда полетело на дорогу и прямо им в лобовое стекло что-то угрожающе крупное. Мама молча выкрутила руль, виртуозно уворачиваясь от того, что сыпалось из кузова, а Соня закричала, вспомнив сразу и знаменитую сцену с брёвнами из “Пункта назначения”, и байку про парочку мотоциклистов, которые ехали за гружённой листами металла фурой, один сорвался – и они поехали дальше, только уже без голов…

Грузовичок остановился, мама наконец обогнала его, и они поехали дальше. Фары выхватили напоследок из полутьмы то, что валялось на асфальте, – грязные мешки, из которых частично высыпалось что-то бурое, бесформенное, ощетинившееся соломой…

– Навоз! – расхохоталась Соня. – Господи, мам, это же навоз!

Сквозь заднее стекло было видно водителя, который вышел из грузовичка и закурил, растерянно озираясь. Соня подумала, что надо, наверное, вернуться, как-то помочь ему собрать этот навоз – у них даже лопата есть в багажнике. Водитель вдруг подпрыгнул на месте, словно его дёрнули за ниточки, как марионетку, замахал им вслед кулаками, но их машина нырнула под горку, и он исчез.

Соня никак не могла перестать смеяться, повторяя уже севшим голосом: “Навоз, навоз…” А потом зрение вдруг расфокусировалось, всё поехало в разные стороны: мама за рулём – в одну, соседнее пассажирское кресло – в другую. Всё стало неправильным, каким-то не таким – а вот понять, каким именно, Соня не могла. Ей было трудно дышать, а когда всё-таки удавалось сделать вдох – изо рта снова вырывался лающий смех. В грудину изнутри впилась