Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

нахваливали. Потом строчки отваривались в трёх водах, причём мама обязательно распахивала на веранде все окна, чтобы побыстрее выветрился условно ядовитый пар, их жарили и ели и тоже нахваливали.

Весной в лесу было лучше всего: листва свежая, прозрачная, будто только что вымытая до скрипа, под ногами разноцветная медуница, фиалки, микроскопические жёлтые звёздочки гусиного лука, и главное – ни одного грибника вокруг. Похоже, никто из дачного посёлка, кроме Сони, и названий таких не знал – дисцина, саркосцифа. Изредка попадались старушки, собирающие разные травы, Соня видела их издалека и тихонько обходила по широкой дуге. Она вообще не любила натыкаться в лесу на других людей: грибников, шашлычников, а то и вовсе каких-то странных типов – вдруг они маньяки. Только в дождь было спокойно – ну кто пойдёт в лес охотиться на людей, когда все по домам сидят?

Потом наступало время менее спорных грибов: мокрухи еловые мама неизменно выбрасывала, а трутовики серно-жёлтые резала, приговаривая, что это вообще не грибы, ни малейшего сходства, они же оранжевые, как морковка, и пахнут морковкой.

– Это потому, что в них тоже каротин, – терпеливо объясняла Соня.

Она бы, наверное, и сейчас смогла пройти по лесу в полной темноте – например, до заросшего таволгой оврага и обратно, – потому что знала его наизусть. И везде у Сони были свои плантации, с которых она в самое сухое, безгрибное лето что-нибудь приносила. В прозрачной рощице слева от главной тропинки водились крепкие серые подберёзовики. А если повернуть направо – наберёшь маслят, жёлтых на срезе и до самой осени повально червивых, так что лучше всё-таки идти в рощицу. Дальше будет густой орешник с буреломом, без царапин не продерёшься, но оно того стоит – там много маленьких полянок, на которых попадаются семейства белых грибов – сядешь срезать ближайшую парочку, а глаз уже подмечает рядом ещё и ещё. Как-то Соня принесла с такой полянки целый “канделябр” – четыре сросшихся гриба с зефирно-чистой, без единой червоточинки общей ножкой, и все с ними фоткались. За орешниковыми дебрями в шумно дрожащем осиннике исправно росли “красненькие”, как звал их папа, хотя местный подвид был скорее кирпично-рыжий. Потом овраг, заросший вонючей таволгой, – мама считала, что она хорошо пахнет, мёдом, и ставила на веранде в банку целые веники, а Соне в её оглушительном аромате слышались ядовитая горечь и отчётливые нотки лесного клопа. За оврагом – новые угодья с лисичками и коварным болотцем: вроде ступаешь по кочкам и по неглубокой грязи, а потом как зачерпнёшь полный сапог воды из прикрытой травой лужи. Хлипкие тонконогие подберёзовики, обитавшие там, тоже были коварны – срез чистый, а шляпка внутри вся изъеденная. Но в неурожайные лета на болотце всегда можно было набрать десяток-другой совсем молоденьких, ещё не успевших зачервиветь…

Что-то хрупнуло у Сони под ногой, и она, наклонившись, разглядела пучки белёсых не то грибов, не то растений – они длинной цепочкой тянулись от самой калитки, словно проползли под ней из леса.

– Соня-я! – послышался со стороны дачи мамин голос. – Ты где застряла? Тебя не за смородиной, тебя только за смертью посылать.

Соня передёрнула плечами, отгоняя пугающее слово, как жгучего слепня, нырнула в кусты чёрной смородины, нарвала там крупных бархатистых листьев и поспешила обратно.

Мама, уже переодевшаяся “в дачное” – заляпанную краской кофту и штаны с пузырями на коленях, – опустила щербатую крышечку на заварочный чайник и предложила пойти к воротам встречать папу. Прогуляются заодно, воздухом подышат. Идти решено было длинным путём, по Окружной улице, огибавшей весь посёлок. Там обычно гоняли на велосипедах дети, в названиях дачных улиц особо не разбиравшиеся – они просто называли её “кольцом”. Соня вспомнила, как, летя по “кольцу”, ещё тогда не заасфальтированному, с пылящими ямами и кочками из сохлой глинистой земли, мечтала нарисовать картину: заборы в купах зелени, выглядывающие из-за них дачки, дорога, трава на обочинах, а на переднем плане – руки, её собственные загорелые и исцарапанные кулаки, сжимающие руль велосипеда. И через весь лист по диагонали – выбившаяся из хвоста тонкая прядка, которую никак не получается сдуть с лица. Она бы назвала эту картину “Лето”… Но рисовала Соня так себе, и ей, как всем неумелым художникам, особенно не удавались руки, чуть ли не главная деталь в задуманном. В голове картинка была такой ясной и красивой – а на листе бумаги с пятнами от яростной работы ластиком всё получалось нелепым и, что самое обидное, каким-то карикатурным.

– Мам, смотри, уединённицы!

– Ты и в темноте грибы найдёшь…

– Это не грибы, – Соня присела на корточки. – Хотя их часто за грибы принимают. Это цветы, у которых нет хлорофилла. Смотри, как их много…

Мама наклонилась, разглядывая растущий у самого забора, за которым темнел лес, крупный пучок странных бледных растений – скрюченных, с чешуйками вместо листьев, с белёсыми колокольчиками пригнувшихся к земле цветов. В тускловатом свете опутанного девичьим виноградом фонаря они были похожи на поникшие восковые свечи, на искривлённые полупрозрачные пальчики…

– Мертвечина какая-то, – поморщилась мама.

– Их ещё трупными цветами зовут, – с готовностью подтвердила Соня. – И подъельниками, и духовым цветом, и уразной травой. Я их только по одной, ну по парочке встречала. А тут прямо целая клумба. Подожди, я сфоткаю.

Она увлеченно ползала вокруг подъельников с телефоном, но снимки получались то слишком тёмными, то слишком зернистыми. Наконец мама похлопала Соню по спине:

– Идём, завтра свои трупные пальцы нафоткаешь.

У ворот они ждали долго. В посёлке все уже, наверное, спали, да и приехали они в будний день, а не в шашлычные выходные. Стояла обволакивающая дачная тишина, только зудели комары – мама уже почёсывала одну ногу об другую, – шуршали вокруг фонаря мотыльки и изредка из темноты доносился не то птичий, не то мышиный писк.

Соня заметила слева у ворот что-то светлое. Подошла, наклонилась и удивилась – опять подъельники-уединённицы. Густые, толстенькие пучки бледных стеблей росли вокруг столба почти идеально ровным “ведьминым кольцом” – наверное, их ещё и поэтому путали с грибами. Раньше Соня никогда не видела их в таком количестве, да и росли они обычно далеко в лесу, там, где деревья погуще…

Тут грянул мамин телефон. Мама поднесла его к уху, послушала и недовольно сдвинула брови:

– Как это – почти пришёл? Мы тебя у вахтёрской будки ждём. В смысле? – Она взглянула на Соню с хмурым недоумением. – А, ну ясно. Мы-то длинным шли, Сонька ещё застряла с этими своими, как их…

– Уединённицами, – подсказала Соня.

– У мартыновской дачи?