Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

вьюшку. Правда, она немного побаивалась волков и медведей, которые наверняка будут водиться в настоящем, не пригородном лесу, но волки и медведи – это всё-таки не люди, а она заведёт большую лохматую собаку, чтобы предупреждала об опасности, и поставит на дверь крепкий засов.

Когда она наконец решилась сказать об этом родителям, те с молчаливым недоумением уставились на низенькую, ещё по-детски пухловатую Соню, которая действительно мало походила на будущего лесника.

– Девочек в лесники не берут, – сказал наконец папа.

– Берут. Есть даже одна знаменитая лесничая, Герой Труда, я в Википедии читала.

– Лесничая, – фыркнула мама. – Нет уж! Не будет внучка профессора в избушке жить и ёлки считать! Ты два языка знаешь, у тебя…

А Соня уже мечтала, как поселится в избушке где-нибудь в Сибири и будет считать ёлки, кедры, пихты. И собирать грибы, конечно, там много грибов, крепких, плотно надвинувших разноцветные шляпки. И это будут только её грибы, потому что вокруг – никого, совсем никого…

Но, вернувшись из мысленной Сибири и взглянув маме в лицо, она поняла, что её “нет” – окончательное и бесповоротное.

– Тогда… тогда пойду на миколога! – краснея и замирая от собственной дерзости, выпалила Соня. Это действительно была её вторая профессия мечты.

Потом пришлось долго и нудно объяснять маме, что нет, это не обязательно врач, который лечит грибок, есть ещё учёные-микологи, которые изучают настоящие грибы. Для этого надо поступить на биологический или…

– Ой, – замахала руками мама. – Куда тебе на биологический, там крыс режут. И как ты потом зарабатывать будешь, в НИИ пойдёшь? Это раньше престижно было, сейчас там копейки платят…

Соня привычно умолкла.

– А что, пусть попробует на биолога поступить, – сказал папа. – Только это сложно очень, Софико, и ты ж у нас чистой воды гуманитарий.

– На языки ей надо, на переводчика…

– Там сейчас, не поверишь, тоже копейки. А скоро всё вообще нейросети переводить будут.

Мама бросила на папу раздражённый взгляд и, помолчав пару секунд, расплывчато подытожила:

– Думай, Соня, думай, время поджимает.

Машина проехала мимо блеснувшей в сумерках таблички “ул. Широкая”, колесо провалилось в яму, Соня ойкнула. Потом мама аккуратно, насколько могла, припарковалась у ворот с цифрой 5. На участке, среди цветников и парников, для автомобиля места не было. Соня распахнула дверцу и погрузила ноги в росистую траву. Сетчатые летние кроссовки тут же намокли, приятно охлаждая стопы. С забора, пискнув, спорхнула птичка. Мама вышла из машины и загремела ржавым замком калитки. Соня запрокинула голову, пытаясь найти на небе Большую Медведицу – других созвездий она не знала.

Потом они сидели на веранде, в кружке оранжевого света из старого нитяного абажура – когда-то такие были в моде, потом мама захотела новую люстру, современную, хромированно-кубическую, а этот, поживший и потёртый, отправился на дачу, на почётную пенсию. Всё старое, но ещё пригодное для использования, вроде растянувшихся кофт или тазика с чёрным пятном на дне, уезжало на дачу и там как-то незаметно пропадало, будто растворялось в воздухе, который мама, выйдя из машины или из электрички, обязательно требовала вдохнуть полной грудью – “ну совсем же другое дело, да?”.

Пили чай с вареньем из “своей” вишни, с тихим стуком сплёвывали косточки в общее блюдце. Мама сетовала, что в этом году вишни совсем мало, дрозды, наверное, объели. Дрозды всегда первым делом объедали лиловые ягодки ирги. Соня её любила, всё ждала, пока поспеет и станет совсем сладкая, потом выходила утром – а деревца у забора стоят пустые, и последние воришки улетают в лес. В детстве это было что-то вроде игры в иргу – успеть собрать хотя бы маленькое пластмассовое ведёрко, а потом сидеть на крыльце, жевать и показывать дроздам фиолетовый от ягод язык.

У мамы зазвонил телефон, Соня, как обычно, вздрогнула от бодрой мелодии. Это была песня из знаменитого советского фильма, она только всё время забывала из какого. Мама положила телефон на стол, включила динамик.

– Приехал, – радостно отрапортовал папин голос. – Минут через двадцать подойду.

На заднем плане был слышен гул удаляющегося поезда и какая-то женщина нудно повторяла: “Женя, застегни курточку, курточку застегни, продует, Женя, застегни курточку…”

Сониного папу тоже звали Женя, и она не выдержала:

– А курточку застегнул?

– Да куда там, из электрички прямо в лужу выскочил, ноги промочил, – рассмеялся папа. – Марин, чаю мне там завари покрепче.

Мама снова включила чайник, а Соня тем временем выскользнула из-за стола и быстро направилась к двери.

– Куда?

– Смородиновых листьев нарву. Папа любит со смородиной.

Соня сбежала по лестнице в вечерний сад и на середине дорожки, отмеченной пунктиром из воткнутых в землю фонариков на солнечных батарейках, замедлила шаг, потом остановилась. Посмотрела на небо – нет, не видать Большой Медведицы. И пошла к дальнему забору, к калитке, которую папа уже который год собирался перевесить, чтобы не скребла нижней частью по земле. Сейчас она была заперта на замок, но завтра Соня встанет раньше всех, возьмёт с тумбочки на веранде ключи, откроет его и уйдёт за калитку до самого обеда. За калиткой было самое главное, ради чего Соня ездила на дачу, – там поскрипывал, шуршал, дышал подступавший к самому забору лес. Соня положит руку на шершавый ствол растущей у калитки берёзы и попросит лес дать ей грибов. Сколько не жалко, но лучше, если можно, побольше, даже целую корзину. На дне корзины, прячущейся сейчас в тёмном сарае, лежал маленький кухонный нож с замотанной изолентой треснувшей рукоятью. Каждую весну, в первый приезд на дачу, Соня затачивала его о специальный брусок и отправлялась за сморчками. Сморчки, правда, попадались ей всего пару раз – всё-таки редкий для Подмосковья гриб, а так всё больше сморчковые шапочки, бурые морщинистые лепёшки дисцин на вырубках – плоские, ни шляпки, ни ножки, и не скажешь, что это гриб, увядающие саркосцифы – алые “эльфовы чаши”, в которых и мякоти почти нет, одна красота крохотного ярко-красного блюдечка на лесной подстилке да запах. И конечно, больше всего в корзине у Сони оказывалось прохладных тяжёлых строчков. Вроде бы настоящие грибы – белая ножка, светло-коричневая шляпка, – но не поймёшь, где одно переходит в другое, всё складчатое, сморщенное, внутри – полое и ячеистое, и оттуда долго приходится вымывать песок, улиток, жучков. Между мамой и папой разгорался вечный спор – ядовитые строчки, или условно съедобные, или всё-таки яд в них есть, но совсем немного, главное, приготовить правильно, и вообще, вон свинушки ядовитыми признали не так давно, а до этого сколько лет ели их и