Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

ледяная колючая боль – пытаясь объяснить это состояние своему психотерапевту, Соня как-то сказала, что словно “проглотила очень холодного ежа”. И тот потом спрашивал: “Как поживает наш ёж?” Ё-ё-ёж! – новая порция надсадного хохота подступила к горлу, как рвота. Соня подняла руки, пытаясь зажать себе рот, взглянула на них – и холодный ёж растопырил иголки, по которым в Сонино нутро заструился чистый ледяной ужас. Она увидела какие-то сплющенные комья неприятного розоватого цвета, из которых торчали такого же цвета отростки, а на кончике каждого – прозрачная твёрдая пластинка. С другой стороны комья переходили в трубки, тянувшиеся к Соне, кажется, приросшие к ней, сквозь розоватую плёнку просвечивала паутина синеватых нитей, это выглядело невыразимо странно, нелепо, и тут Соня осознала, что это и есть её руки, эта путаница комьев, отростков, нитей и есть она. И сейчас она, кажется, завизжит или умрёт на месте, разорванная изнутри ледяными иглами ужаса.

– Да успокойся ты уже, – сказала, не оборачиваясь, мама.

Её голос тоже был холодным и колючим, как ёж, но слова были обычными, Соня их понимала. И она уцепилась за единственное понятное, что осталось от мира вокруг.

– Паническая атака, аническая атака, ническая атака… – беззвучно зашептала она.

На “та́ке” окружающая действительность почти пришла в норму. Соня стёрла со лба испарину, стала дышать глубоко и медленно, чтобы успокоить колотящееся сердце, от ударов которого сотрясалось всё тело. Они уже ехали по грунтовке.

Соня опустила глаза и увидела рядом на сиденье то, что с секундным запозданием опознала как собственный телефон. Чёртов комментарий злобной тётке всё-таки отправился – видимо, в какой-то момент она всё-таки нажала на экран, но нажала не так. Часть комментария стёрлась, осталось короткое: “Овца. Гифку не забудь” – и зевающий смайлик. Под ним уже стремительно множились хохочущие жёлтые рожицы. Соня заулыбалась – они чуть не попали в аварию, причём с навозом, у неё началась паническая атака – а в это время где-то в другом городе незнакомая тётка, должно быть, прямо сейчас недоумевает и злится.

– Цветы как пахнут, – заметила мама. – Тут всё-таки воздух совсем другой.

Покачавшись на дороге из бетонных плит, машина доехала до слабо освещённых прикрученным сверху фонарём ворот дачного посёлка. Старые, деревянные, они всегда были открыты.

О фонарь бились мошки и ночные мотыльки, пахло распаренной за день влажной землёй, травой и цветами. Соня, окончательно выдохнув и улыбнувшись, поскребла ногтями свежий комариный укус на плече. Расчёсанные бугорки на коже от комаров и крапивы, тонкие царапины от веток и неизвестно откуда взявшиеся ссадины – все эти дачные отметины ей даже нравились, потом, в городе, она любила их разглядывать и немного огорчалась, когда осенью они проходили совсем.

Будка вахтёра, в которой отродясь никакой вахтёр не сидел, только дачная молодёжь по вечерам выпивала и слушала музыку через колонку, была пуста. Ну и хорошо, с облегчением подумала Соня. В местную компанию её не принимали, только хохотали иногда вслед – а может, и не над ней хохотали, просто так совпадало. Она вообще никогда и никуда не вписывалась. Даже на шумных посиделках у подруги-татуировщицы, которая её изредка приглашала, тихо сидела в углу, будто отбывая повинность, и всегда уходила первой. Уставала быть начеку, чтобы вовремя почуять подвох, когда кто-нибудь решит подколоть её или задеть. Ты чего обижаешься, удивлялась подруга, ничего ж такого, люди так общаются – ну, смеются, шутят. А я необщительная, отвечала Соня, и подруга согласно вздыхала. Они дружили с первого класса, когда их поставили в последнюю, замыкающую пару, потому что обе растерянно стояли среди суеты и смеха и не знали, что делать. Учителя потом звали их “Мы с Тамарой…” – обе молчаливые, стеснительные, какие-то замедленные, норовящие отсидеться, шушукаясь, на задней парте. Словом, такие, с которых хотелось внезапно сдёрнуть шапку или рюкзаки их закинуть в мальчишечий туалет, чтобы хоть немного расшевелились. С годами подруга и впрямь расшевелилась, влилась в коллектив, а потом пошла вразнос: красилась разноцветными тенями с блёстками – прямо палец в палетку и по лицу, – приходила в школу в рваных анимешных колготках, подружилась с мастерами из тату-салона, накопила на машинку и сама потихоньку приноровилась рисовать на людях, сделала пирсинг, прогуливала уроки, а на замечания учителей театрально разводила руками:

– Пубертат!

А Соня такой и осталась – странненькой, как говорили в школе. Хотя она старалась быть похожей на одноклассников – одевалась так же, знала все новейшие словечки, даже волосы в прошлом году выкрасила частично в лиловый – отросшие пряди отливали на кончиках голубоватым серебром, и Соня решила, что обязательно покрасится в похожий оттенок, когда станет старой и поседеет. Слушала без особого удовольствия ту же музыку, смотрела те же ролики и рилсы, записывала “кружочки” для своего телеграм-канала на пять человек – и всё равно была какой-то не такой. С возрастом она постепенно овладела навыками мимикрии, в классе её уже не обижали, учителя были снисходительно благосклонны и терпеливо ждали, пока Соня выудит из памяти стихотворение или поймёт наконец, чего от неё требуют условия задачи. Вдобавок школьная психологиня научила их слову “нейроотличный”, и на Соню немедленно попытались приклеить этот ярлык, но и он быстро отвалился. Соня почитала статьи в интернете и пришла к выводу, что никакая она не отличная. Ей больше подходило давно вышедшее из моды слово “интроверт”. Нтроверт, роверт, оверт… Настоящий, стопроцентный, намертво сомкнувший створки своей раковины, потому что каждая попадавшая туда песчинка жизни снаружи не обрастала слоями гладкого защитного перламутра, а только раздражала и причиняла боль. Вот буду жить одна, думала Соня, заведу кошку, нет, двух кошек, белую и чёрную, назову их Инь и Янь и стану работать удалённо, заказывать всё с доставкой, а выходить на улицу буду только ночью или в дождь, когда нет людей. Правда, кем именно она будет работать удалённо, Соня не имела представления, хотя время поступления в вуз неумолимо приближалось. Только в вуз, мама и слышать не хотела о колледжах и всяком прочем, что она с брезгливым отвращением называла “пэ-тэ-у”.

Вообще Соня, в детстве до дыр зачитавшая огромный старый том “Лесной газеты” Бианки и подборку журналов “Юный натуралист”, который бабушка с дедушкой когда-то выписывали папе, мечтала стать лесником. То есть, как сейчас правильно говорить, лесничим. Она представляла, как будет жить совсем одна в лесу – от кошек и доставки придётся отказаться, – вести всякие подсчёты и наблюдения, топить печь. Соня давно научилась топить дачную печь, и выгребать жар, и проверять угли прежде, чем закрыть