Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

Издёрганный переездами бабушкин буфет прислонился к стене так, как будто наконец вернулся из долгого путешествия. Не стоит расслабляться, нам этот дом на мгновение дали. Вдохнуть-выдохнуть. “А зачем же тогда перевозить все-все-все книги и так обстоятельно расставлять? Зачем чинить провалившийся потолок на чужой террасе? Зачем каждый день молиться, чтобы это мгновение превратилось в навсегда?” Абажур и буржуйка, аптечка абрамцевской резьбы, вышитая крестиком думочка на кресле – всё постепенно занимает свои места, и дом перестаёт охать от каждого шага, он затихает и прислушивается к вечернему птичьему хору. В окошках буфета отражаются тени обступивших дом старых лип. Они не помнят, кто их посадил. Никто не помнит.

Странная судьба у переделкинских дач – в один момент они полны бурной жизнью писательской семьи, детьми, гостями, разговорами, а в другой – разорены и брошены. Дачи здесь даются пожизненно, со смертью хозяина умирает и его переделкинский дом. Согретый определённым укладом, он остывает без ухода, там лопаются трубы, трещит крыша, прорастает вездесущий грибок. Новый хозяин застаёт картину полного разорения, где только тёмные пятна на выцветших обоях напоминают о портретах предыдущих жильцов. И после ремонта на скорую руку всё начинается заново.

А стены всё помнят. И ночью нашёптывают свои истории. Может, поэтому мне в этом доме снится один и тот же сон, похожий на то, как проявляется фотография. По краям появляются тёмные пятна, внутри которых вырастают чёрные жилки, они тянутся к краю листа. Яркое пятно в центре становится бледнее, плотнее. Тонкая золотая полоска начинает очерчивать большое облако между наклонившимися ко мне деревьями. Я лежу и смотрю вверх на деревья. Всё начинает медленно двигаться. Затем порыв – и с ветром в старый парк, к дому, вокруг которого вырос лес. Деревья только что посадили, а они вытянулись в одно мгновенье, обхватив крышу тяжёлыми лапами.

После переезда книги не сразу начинают с тобой говорить. Им неуютно без привычной пыли, они долго обживаются, привыкают к новым соседям. Нужно устраивать их жизнь заново, вопрос за вопросом.

Новая полка будет посвящена соседям по “Аллее мрачных классиков”: на ней любимая с детства “Кондуит и Швамбрания” Льва Кассиля встанет рядом с книгами Катаева. Тут “Алмазный мой венец” и “Цветик-семицветик”, а за ними – только что приобретённая “Чукоккала” и зачитанный “Мой Уитмен” Чуковского. Затем – “Записки об Анне Ахматовой” Лидии Чуковской и трёхтомник Анны Андреевны. Хорошее начало, надо идти дальше. Знакомые слова пересекаются с переделкинскими дорожками, образуя новую карту места. Переделкинский ландшафт начинает превращаться в текст, строчки наслаиваются, уплотняются, сжимаются в один сплошной забор из обложек. За заборами начинается Лимб, в котором пребывают и дома, и их прошлые жители, и деревья, посаженные ими.

Тут на окнах по-прежнему задёргивают шторы, не спят ночами, прислушиваясь к шуму колёс, закапывают книги, сжигают в голландках рукописи. К этим призракам невозможно приблизиться: они молча делают шаг назад, медленно убирая протянутую руку за спину, и растворяются в тяжёлом сумраке, сквозь который не пробивается летнее дачное солнце. В Переделкине становится холодно и одиноко, как на фотографии с улицы Павленко, где Александр Афиногенов стоит у своей дачи среди чахлых саженцев клёна. На эту дачу давно не приходят друзья, ведь после того, как началась кампания против РАППа, с ним почти никто не разговаривает. А он ежесекундно ждёт ареста. Голова вжата в плечи, взгляд потуплен. Он уже всё объяснил воображаемому прокурору в своём дневнике, а вслух сказать совсем некому. В этом Переделкине слова застревают в горле и начинают душить. Здесь задыхается затравленный поэт, чья жизнь и смерть навсегда делит местных жителей на два непримиримых лагеря. Путь по этому Переделкину надо пройти до конца, и дорога лежит через поле, которого больше нет, на бывшее сельское кладбище.

На могиле Пастернака свежие цветы. Я поднимаю голову и вижу свой сон: тонкая золотая полоска очерчивает большое облако между наклонившимися ко мне деревьями.

Птенчик окреп и подрос, начал прыгать по комнате. Мне приходится искать для него насекомых и учить его летать. Теперь у него есть имя – Левкорней, есть привычка сидеть у меня на голове, пока я читаю на террасе.

В пять часов я пью чай с цветами шиповника, в семь растапливаю берёзовыми дровами печку, в девять ложусь спать. Дни стали длинными и тягучими. Тихо так, что слышно, как по дорожке ползают улитки. Я в своём Лимбе читаю и разбираю по строчкам историю посёлка. Думаю о том, какая может быть новая глава у этой истории. И не подозреваю, что уже завтра войти в дом я не смогу.

Моё мгновение кончилось, конечно же, внезапно. Сколько оно продолжалось: месяц, полгода или всю жизнь? Дом попросили освободить. И я освободила: от книг, своих воспоминаний, от буржуйки и аптечки, от подушечки и кресла. Бабушкин буфет выносили последним: его поставили напротив дома, и я долго прислушивалась к их немому диалогу. Потом я открыла клетку птицы и выпустила её в лес. Левкорней сел на ветку дуба, прижавшегося к ржавой крыше, что-то крикнул и улетел.

И тут же по аллее дохнул такой порыв свежего ветра, которого никогда не было. Всё зашумело, поднялось, заиграло. И тогда я узнала, что ещё точно вернусь. И дом меня будет ждать.

Денис Драгунский. Красная смородина

Варя Позднякова сидела на кухне и допивала чай в одиночестве, потому что её муж Егор Лопухин пять минут назад вдруг встал из-за стола, громко отодвинув чашку – у них был стол без скатерти, из чуть шероховатого искусственного камня, – и молча вышел из комнаты.

Ей показалось, что он обиделся или рассердился. Но на что? Чёрт его знает. Ну и бог с ним. Надо будет – сам скажет. А не надо – так тому и быть, пусть молчит. Она тоже иногда обижалась и сердилась, но оставляла это при себе. Потом забывала.

Но вот он снова пришёл, держа в руке листок бумаги.

Уселся. Сказал:

– Нам надо серьёзно поговорить.

Вдруг снова встал, поморщился:

– Я забыл карандаш, ручку, не знаю… Instrumentum scribendi.

Варя протянула руку к подоконнику. Там, рядом с конфетницей, косметичкой и шкатулкой с лекарствами, стоял фаянсовый стакан, в нём торчали пилочки для ногтей, ножницы и две авторучки.

– Держи, – сказала она.

– Спасибо. – И повторил: – Есть серьёзный разговор.

Он никогда так не говорил – негромко,