Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

не ощущал голыми ступнями деревянный крашеный пол – холодный утром в комнате и тёплый днём на солнечной веранде. Не умывался тонкой струйкой ледяной воды из тугого медного крана. Не ходил с ребятами на речку. Не мчался по лесным тропинкам на старом подростковом велосипеде марки “Орлёнок”. Не сидел у костерка в закатные часы, когда на вершинах деревьев ещё светлый день, а в глубине, между стволов, уже почти совсем ночь. Не бегал по дедушкиной просьбе к калитке достать газету – ах, эти баснословные времена, когда бумажные газеты разносили по почтовым ящикам, и не только в городе, но и на даче. Почтальон на велосипеде. Теньканье звонка и жестяной скрежет ящика, и вот она уже скачет по дорожке, косясь на кусты красной смородины, на которой наливаются ягоды – сначала зелёные, потом жёлтые, потом оранжевые и, наконец, коралловые, а то и почти гранатовые длинные грозди.

Варя даже слегка переделала знаменитые стихи Марины Цветаевой “Тоска по родине”, вот эту последнюю строфу:

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

Не знаю, что такое родина.

Но если у забора куст

Растёт, особенно – смородина…

“Банальные восторги, конечно, – думала Варя, давно уже привыкшая смотреть на себя со стороны. – Но что может быть банальнее и счастливее, чем вафельный стаканчик мороженого холодным бесснежным февралём? По дороге из школы домой, на сэкономленные копеечки, а над головой хлопают флаги с чёрными лентами, и из всех витрин смотрит худой дяденька в тонких очках, тоже украшенный чёрным и красным, – в Москве хоронили Андропова. Мама с папой говорили: «Он мог бы навести настоящий порядок», бабки на лавочках шептали: «Да отравили его! Кто, кто? Сами, что ль, не знаете кто!», а сосед с шестого этажа всхлипывал: «Бедный Юр Владимыч! Дал народу дешёвую водочку, а сам так и не попил! Не успел!» Андропова было очень жалко, но февральское мороженое, отважно кусаемое без страха ангины, было ещё вкуснее – и эта двухмерность жалости и вкусноты тоже банальна. Или вот, например, – что может быть банальнее: мама с папой уехали на юг, а дочку оставили на даче у дальних родственников, и она влюбилась в двоюродного дедушку…”

Это был брат её настоящего дедушки, маминого папы, которого Варя никогда не видела, потому что он умер ещё до её рождения. А мама дала Варе свою фамилию, потому что у Вариного папы была смешная фамилия – Жгут. Варвара Жгут, комедия какая-то. Ещё смешнее, чем Варенька Лопухина. Поэтому Позднякова, и всё тут…

“Фу! – в мыслях своих встрепенулась Варя. – Что это я, о чём это я? Кошмар какой. А может быть, и влюбилась – откуда мне теперь знать или помнить, что такое – чувство девочки двенадцати лет к пожилому пузатому мужчине, к настоящему старику, но зато невероятно умному! Любовь? А что такое любовь в этом возрасте? Уважение, преклонение, ненасытное желание ещё поговорить, ещё послушать? Отчаянная злость, что это не мой папа, не мой родной дедушка? Впрочем, что это я разнылась? Это же двоюродный дедушка, гибрид дедушки и дяди. «Дядюшка», как уже было сказано. Но почему я так редко его видела, всего каких-то несчастных тридцать дней в году? Всего один месяц. Если бы разделить их вот так – раз в месяц по три дня, – было бы лучше. Глупые мысли. Детские мечты. Но какие горячие!”

– Ты чего улыбаешься? – спросил Егор.

– Так, своим мыслям… Радуюсь! Уговорила наконец любимого мужа купить дачу!

Егор положил на стол бумагу и стал писать какие-то цифры, рисовать квадратики и стрелки. Смешно. Егор сам говорил: если кто-то, убеждая тебя или чего-то от тебя добиваясь, рисует разные схемы – как бы для наглядности, – гони его к чёрту: жулик.

– Нет, я не мошенник! – Егор словно бы ответил на её мысли. – Однако вот, гляди. Вот наши активы. Смотри, – и он нарисовал ещё один кружочек с очень увесистой суммой.

– Ого! Ого-го!

– Ту квартиру я уже продал…

Речь шла о квартире его тётки, чертовски долголетней старухи. Они точно не знали, кому достанется эта необычайно лакомая двушка – аж в Камергерском переулке, страшное дело! Но всё сбылось. Егор не рассказывал Варе ни о завещании, ни о продаже. У них было так заведено – на домашние расходы общий счёт, но свои личные денежные дела каждый вёл самостоятельно.

Егор объяснял, что дача очень старая, совсем развалюха, но участок хороший, большой. Сравнительно недорогая, потому что посёлок запущенный. Когда-то считался престижным, а сейчас пожух. Общей канализации нет, ассенизатор с цистерной ездит к каждому, а это дорого. Но проложить магистральный говноотвод – так выразился Егор – ещё дороже, а народец бедный. Богачи там не покупают и не строят. Были какие-то попыточки в девяностых, но, увы, место не приглянулось. Водопровод прогнил и нуждается в перекладке, с электрикой тоже проблемы, одна радость – газ всё-таки подвели. Лет пять назад был слух, что туда придвинут новое пригородное метро, вот тогда бы цена взлетела. Правда, скорее всего, ещё через пару лет вокруг появились бы новые “человейники”, то есть вся дачность насмарку. Но потом метро пошло чуточку севернее, так что цена никуда не делась. Да и вообще сейчас загородная недвига ползёт вниз.

– Господи! – поморщилась Варя. – Недвига ползёт… Что за лексика?

– С риелторами наобщался! Извини.

– Это ты меня извини.

Егор продолжал рассказывать о посёлке. Добираться туда неудобно, старая магистраль на реконструкции, а новая проскакивает мимо, и съехать с неё нельзя, а объезд через новый жилой район очень долгий. На электричке ещё хуже, чем на машине. От автобуса три километра пешком. Вдруг ей показалось, что он как будто этак косвенно отговаривает её. Делает так, чтобы она сама отказалась.

Она вспомнила ту дачу, где она жила три раза по одному месяцу, с восемьдесят шестого по восемьдесят восьмой. Со своих одиннадцати до тринадцати лет. Посёлок назывался “РЕНИТ” (то есть Революция, Наука и Труд). На слух – почти “ринит”, то есть насморк. Кажется, ещё довоенный, а скорее всего – конца сороковых. Там жили, во-первых, старые большевики – не слишком чиновные старики с дооктябрьским партстажем, удачно пережившие тридцать седьмой. К восьмидесятым они все уже повымерли, Варя бегала на речку с их правнуками. Во-вторых, учёные товарищи в основном по общественным наукам: историки и философы. И чтоб оправдать букву “Т” в названии – пятеро ударников труда, герои фрезы и лекала, кавалеры Золотых Звёзд. Кстати, дачи эти были не дарёные,