Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

но внушительно. Ни разу за все годы. Хотя серьёзных дел у них бывало много, иногда даже слишком много, и очень серьёзных. “Досмотреть”, как говорят в народе, маму Егора. Отбить свою часть наследства. Сделать квартиру – вот эту, трёхкомнатную, – из однокомнатной, маленькой двухкомнатной и большой, тридцать два метра, комнаты в коммуналке (она-то и была Вариным наследством). Защитить четыре диссертации – одну Варину, две Егора и одну Димкину. Отправить Димку работать за границу. Сначала научиться не скучать без него. Потом – смириться с тем, что он никогда не вернётся, потому что не хочет. Не желает принципиально, понимаешь ты. И наконец, понять и принять, что они, при нынешних делах, вряд ли будут видеться чаще, чем раз в год, и дольше, чем пять дней подряд. В крайнем случае неделю плюс предыдущий уик-энд. Девять дней.

“Девять дней одного года”, было такое старое кино, Варя его смотрела ещё девочкой, на дядюшкиной даче – то есть на самом деле это был двоюродный дедушка. Она придумала называть его “дядюшка”. То есть дядя плюс дедушка. Ему понравилось, он был добрый старик. На даче был старый чёрно-белый телевизор с округлым экраном. Она не помнила, про что это кино. Но очень тяжёлое. Там какой-то физик умирал от облучения. Поэтому и не помнила.

Они c Егором уже привыкли жить без сына. Хотя Егор не раз говорил, что надо уматывать. Безо всякой политики. Всё просто – здесь у них никого нет. А там – семья. Сын, невестка, внуки. Родственники невестки – сваты, говоря по-русски. Реальная помощь в случае чего. “Да, да, простая физическая, извини меня, помощь!” – напирал Егор. “В случае чего именно?” – Варя пожимала плечами и улыбалась, показывая крепкие свои собственные зубы. “Нет, мы, конечно, пока ещё здоровы и полны сил, но… – Егор ласково гладил её по голове; такие разговоры случались почему-то именно тогда, когда она сидела, а он стоял рядом. Почему? Потому что у него рост метр семьдесят три, а у неё – метр семьдесят восемь. – Но мы с тобой не молодеем, Варюшенька, не молодеем!” – и легонько обнимал её. А она, так же легонько вывернувшись, смотрела на него снизу вверх, мотала головой и отворачивалась, прекращала разговор.

“Ну скажи, почему?” – однажды всё-таки спросил Егор. “Мы не молодеем, ты прав. И я чем старше становлюсь, тем сильнее хочу жить на даче”. “Мы с Димкой купим тебе дачу под Фрайбургом! – смеялся Егор. – Там дешевле, чем здесь. Я всё разузнаю и скажу. Там гораздо красивее. Тебе же нравится Фрайбург? Ты же сама говорила, как там прекрасно”. “Не надо, пожалуйста! – И, вздохнув: – Я хочу дачу здесь. Подмосковную”. “Подмосковную! Звучит! По-дворянски, – смеялся Егор. – По-графски, по-толстовски. «Пьер решил продать подмосковную»… А ты, значит, решила у него купить?”

Ха-ха-ха.

Она всё это вспомнила, пока он молчал, как будто собирался с духом.

Итак, есть серьёзный разговор.

Варя даже испугалась, что он решил от неё уйти и таким важным тоном сообщает ей эту новость. Да, она испугалась – но ещё сильнее испугалась того, что не очень-то и испугалась. Только покосилась на своё отражение в тёмном незанавешенном окне: был май, поздний вечер. Мелькнуло: ничего страшного. Даже фамилию обратно менять не придётся. Когда они поженились, она решила остаться Поздняковой. “Потому что Варенька Лопухина – это юная возлюбленная Лермонтова. Смешно ведь!” Егор сначала сдвинул брови, потом хмыкнул, а потом переделал свой хмык в добродушный смешок. Наверное, в глубине души слегка обиделся. Он гордился своей фамилией, хотя вроде бы не принадлежал к знаменитому дворянскому роду, но – если спрашивали – говорил об этом туманно, взмахивая рукой и переводя разговор на другую тему – так, чтоб можно было подумать, что на самом деле да, из старинной знати. Но кто ж это знает, всё может быть… Получается, что она пренебрегла. Да и вообще непорядок – жена должна брать фамилию мужа. Варя так не считала, но они не поссорились. Они вообще, кажется, ни разу не ссорились. Варя где-то читала, что это на самом деле не так уж прекрасно: значит, самое плохое остаётся внутри. Варя заглядывала вовнутрь себя, но ничего особенно плохого не находила.

Неожиданно улыбнувшись, Егор сказал:

– Да, разговор очень серьёзный. Ну, всё. Кажется, ты давно хотела, да? Мы… Мы покупаем дачу!

Варя так изумилась, что даже не смогла обрадоваться.

Боже, как она хотела дачу. Как она советовала, уговаривала, чуть ли не умоляла мужа. Годами убеждала – если не получается купить или построить настоящий большой дом, то тогда хоть садовый домик. Или полдома. Или даже четверть: продавалось и такое – комнатка с терраской. Хотя бы три сотки. Кусочек земли с травой и смородиновым кустом.

Но Егор годами объяснял ей, что дачу он, во-первых, не любит, а во-вторых, дача им не нужна, потому что это не только дорого, но и трудно, физически трудно. Особенно при их занятости. Собирать ветки весной, палые листья осенью, чистить дорожки зимой. Если жить постоянно или хотя бы подолгу – надо вставать на работу на два часа раньше, и обратно два часа в пробке. “А если просто на субботу-воскресенье?” – говорила Варя. Егор не слышал и продолжал, что дача – это непременные грядки и клумба. “Есть отдельные личности, которые любят ковыряться в земле, а я терпеть не могу. Ты, кажется, тоже”.

Исчерпав все рациональные доводы, он переходил к психологии. “Вот я вроде неробкий мужик, – вздыхал Егор и приводил примеры из своей институтской жизни. – И не самый слабый! – он разводил плечи и поигрывал кулаками. – Могу и в глаз, если надо… Сама видела! – и вспоминал один случай, когда к ним ночью на бульваре пристал какой-то пьяный парень. – А вот в большом доме на тёмном дачном участке мне, представь себе, любимая, одной тебе признаюсь, – мне страшно. Страшновато, да! Я вздрагиваю, когда сижу в нижней левой, условно говоря, комнате, а в правой верхней, – и он показывал на потолок, в угол, – какие-то звуки. Когда я у знакомых на даче ночевал, я спать не мог от нервов… Но я не невротик! И не трус. Я городской человек. И ты ведь тоже! Откуда эта страсть к деревенской жизни?” “Это не деревенская, это дачная жизнь”, – отвечала она. “А ты видишь разницу? Объясни!”

А что можно объяснить человеку, которому не случалось вылезать из-под тяжёлого, чуть сыроватого одеяла, сначала слегка высовывая ногу и пробуя выстывший за ночь воздух? Который