Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

он ни был, в избе, как в шкатулочке, хранилась зима с её выстуженной сыростью. На подоконниках спали бабочки павлиний глаз – их можно было нежно собрать в ладонь и выпустить на волю. Они какое-то время будто не верили подаренной свободе, медлили минуту-другую, наконец вспархивали. Как пережили эти хрупкие существа мрак и холода долгой зимы?

Сразу же надо растопить печку с осени приготовленными дровами и, не распаковывая московского груза, вынести на крыльцо спрятанный от снега стол, сбитый местным умельцем. На самом деле это не вопрос утоления голода, а всего лишь предлог устроиться перед распаханным полем и рощей на пригорке в обретённой внезапно тишине. И как ни гонишь от себя эту мысль, невольно думаешь о том, что с неизбежностью наступит тот печальный день, когда подкрадётся отъезд. Недаром Миша говорил: “В Москве зимовка – а в деревне жизнь” – и с осени начинал ждать лета, день за днём преодолевая сезоны и межсезонья.

Но это ещё когда… А впереди и соловьиные трели, и сирень, и жасмин, и восторг тяжёлой грибной корзины, и дружеские шашлыки… И конечно, долгие часы за компьютером, когда после каждой сочинённой фразы можно поднять глаза и впитывать красоту, которая не способна наскучить.

Через десять лет мы праздновали юбилей. Укрепили на доме огромный транспарант “Десять лет вместе” (пародируя только что появившуюся книгу Солженицына “Двести лет вместе”). Гуляли человек тридцать-сорок, потому что забредали и менее близкие соседи – им, конечно, тут же наливали чего-нибудь и наполняли тарелки.

Здесь был настоящий оазис, своего рода Касталия. Помимо литераторов, жили тут скульпторы, художники, учёные, дипломаты, высокого ранга советские разведчики… Тесная компания, человек двадцать. К тому же ко всем нам приезжали гости, люди, как правило, интересные. И тогда обнаруживался дополнительный повод повидаться. Застолья всегда бывали долгие и вкусные, каждый нёс что-нибудь к столу, у всех были фирменные блюда. Мы не наскучили друг другу за эти годы, компания только ещё сильнее сплачивалась. В таком общежитии ничего нельзя скрыть, всё на виду. При этом за зиму могли увидеться два-три раза, а с приездом буквально впивались друг в друга. Эти две почти не смешивающиеся реальности придавали жизни такой объём, о каком можно было только мечтать.

Да, наша интеллигентная компания из трёх деревень была известна на всю округу. Но, наверное, именно в силу – не побоюсь этого слова – аристократизма никакого противостояния с коренными местными жителями не случилось. Правда, убедить привычного к труду физическому в том, что грузить слова в компьютер ничуть не легче, чем навоз в прицеп трактора, бывало довольно трудно. И хоть тщишься доказать, что, мол, работаю, работаю, не разгибая спины, что никакая не бездельница, книжечки почитывающая, а такая же каторжная, как непьющие крестьяне, они снисходительно усмехались и не очень-то верили. Но со многими отношения сложились доверительные и дружеские.

Растатуированный, похоже, с ног до головы (верно, сидел) пастух Боря. Зовёт меня “мамочка”. Потому что я таскаю для него у Миши “Беломор” и подкармливаю. А главное – выслушиваю его косноязычные рассуждения. Однажды он на несколько дней пропал. И прошёл слух: коровы сломали поскотину, ограждавшую загон, и разбежались. Когда Боря появился, был он ещё худее и чернее. Ведь стадо было совхозное. Беда. Спрашиваю:

– Поймали?

– Поймали.

– Пересчитали?

– Пересчитали.

– Ну как, все на месте?

– Одна лишняя.

Я в восхищении – типично русская история!..

Пьяница Гена, всё лето бравший понемногу в безнадёжный долг, вдруг пришёл почти трезвый:

– Сколько я тебе должен?

Понимаю, что не стоит называть какую-то сумму, тем более что никогда не считала – а у него всё равно денег нет. Вдруг вынимает тысячную купюру. Я не беру:

– Гена, это много.

Он обиженно суёт мне деньги и с широким жестом:

– Купи шоколадки себе и дочке.

У него была преданная овчарка Альма, из-за которой он чуть не замерз насмерть. Свалился пьяный в сугроб, мужики хотели поднять, отвести домой, а она никого близко не подпускала. Альма умерла, и Гена говорил, запинаясь:

– Сколько раз хотел завести новую собаку. Было у меня такое по-полз-но-ве-ение.

Он вообще любил сложные слова, употреблял их смешно, произносил всегда по слогам и растягивая гласные. Однажды сказал, что его уговаривают бросить пить, предлагают полечиться, но не у врача, а у какого-то хе-ра-се-енса…

Молочница Таня, крепкая, жилистая трудяга, почти в одиночку справляющаяся с огромным хозяйством – две коровы, свиньи, прочая живность, огород, – уговаривает выпить свежей своей самогонки.

Я: Спасибо, я за рулём, да и не пью.

Она: Что значит – не пью? Ну выпьешь – и будешь пить.

На все руки мастер Саша, приезжающий по первому моему отчаянному звонку, когда что-то в доме разлаживается, а случается это, увы, частенько: то ступенька прогнила, то трубу прорвало, то машина не заводится, – философ, с которым пьём чай на крыльце за неспешной беседой о том о сём…

Фантазёр Юра, который не может понять нашу тягу к домам в избяном стиле и мечтает когда-нибудь построить себе круглый стеклянный дом. Он безбожно тянет с каждой моей строительной идеей, говоря, что он должен ещё всё обдумать, потому что у него “мыслей море”, и доводит меня – к изумлению соседей – до крика: “Нет больше сил смотреть на эти доски!”, а потом привозит корзину своих яблок: “Поешь витаминчиков, успокой нервную систему, а то больно нежная! Сделаю всё в лучшем виде”.

Глава сельской администрации Зина, у которой в огороде вместо пугала стоит в натуральную величину Ильич – памятник в перестройку велели убрать, “а он на балансе”.

Председатель колхоза Борис Петрович, которому доктора запретили пить больше рюмашки, а он вовсе бросил (“Стану я из-за ста грамм рот поганить”).

Сухая, строгая, с вечно поджатыми губами Матрёна (я почему-то такими воображаю староверок), у которой мы покупали овощи с огорода и она всегда что-то сверху добавляла “на поход”, уехала к детям в город. Горюем. Дом продала, на его месте вырос каменный особняк – Матрёнин дворец, опять-таки почти по Солженицыну.

Я не идеализирую. Просто однажды поняв, что заинтересованность, искренность и простота – куда более надёжная платформа для дружбы, нежели утончённость и образованность, получаешь в ответ не “товар – деньги – товар”, а опору, которая так нужна в этой глуши.

В нашей коммуне главной пружиной была Славина жена Ира. Ира обладала безупречным вкусом и чувством стиля и столь же ярким безапелляционным характером. Она была очень искренним человеком и однажды на вопрос, всегда ли она бывает права, без колебаний ответила: