Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

Анна Андреевна знает. А тут стул какой-то. Смешно же, нет? Очень смешно. Стив гордился собой, это он сам обнаружил. Но рассказать Ахматовой не решился. О цензуре Ахматова понимала больше его.

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем она заговорила снова:

– Молодёжь уроки не учит. Когда же ты окно закрыл? Окно закрыл, а дымоход не стал открывать? Угли-то, поди, не прогорели. Второй раз угораешь.

Он тоже не заметил, когда закрыл окно. А сразу и закрыл, наверное.

– Всё в порядке, Анна Андреевна. Мне хорошо. Второй раз не получится.

– Ну, тогда я не знаю, что с тобой делать.

“Надоел, значит”, – догадался Стив. Обидно. Так и не поговорили. Хотел спросить о Бродском, правда ли, что он читал в этой комнате ей “Большую элегию Джону Донну”, и помнит ли Анна Андреевна, что в числе отчуждённого от уснувшего Джона Донна упомянуты там сосны, а главное, “пустые скворешни” – не “скворечники” (birdhouses, nesting boxes, starling houses), а “скворешни” (непереводимо!) – совсем как у неё, только не “ветхие”, а “пустые”. Но правильное слово “скворечник” соотнеслось в мозгу Стива со словом “синичник”, и он сосредоточился на “синичнике”, вспомнил, что это не жилище синицы, а что-то другое, дикорастущее, из его прошлой жизни. Забыв о скворечниках, Стив увидел коряги, редкие синие ягоды, мох, муравьёв.

– Кыш, кыш!

– Куда? – Он очнулся.

– В лес! За грибами! За лисичками! Корзина на веранде, фонарик на полке у двери. К Чёрному озеру, за Чёрный ручей, там много грибов. Где кладбище, знаешь? Ну так быстро, давай же, давай!..

Стив метался в темноте непонятно где – какие-то углы, стены, ступеньки…

– Шоссе повернёт, а ты прямо – и за шлагбаум, и в лес. Потом левее наискосок. Ноги сами приведут. Видел лисички? Увидишь – узнаешь. В них китайское что-то. Вдоль тропинок смотри. Помногу растут. Ну, давай же, быстрее, поторопись. Кыш, кыш! И чтобы без лисичек не возвращаться!

Последние слова звенели у него в голове, когда ноги пытались удержать его на асфальте улицы Осипенко. Стива шатало, мотало из стороны в сторону, а он торопился вперёд с фонариком и корзиной.

Озёрная улица освещалась лампами с высоты бетонных столбов – света хватало, даже когда улица стала просто дорогой, но Стив не выключал всё равно фонарик. Ему навстречу по обе стороны неслись тёмные, сумасшедшие, высоченные сосны, но как-то пунктирно у них получалось – то всё сборище действительно стремило бег свой, то становилось на время незримым, чтобы снова зримо навстречу рвануть уже в обновлённом составе. Стиву даже показалось, что на нём сапоги-скороходы и что по чётным широченным шагам он зряч и внимателен, а по нечётным – слеп и беспамятен. Только спешил Стив не потому, что спешил, а потому, что на бегу чувствовал себя устойчивее.

Появилось кладбище – Стив сбавил темп.

Он даже не запыхался.

Озёрная резко поворачивала налево – к Щучьему озеру, но Стив не забыл, что надо прямо идти.

Прямо идти, был шлагбаум и непроглядная лесная дорога, и темень – не видно ни зги (it is pitch-dark). Фонарик был тут определённо полезным. The flashlight was definitely useful here.

Ноги повели Стива за шлагбаум, вперёд по дороге в лес и остановили перед загородившим путь препятствием. То был человек. Живой. Вероятно, живой.

Он стоял посреди дороги и не позволял себя обойти.

– Хватит светить в лицо!

Стив отвёл фонарик. Был человек узнан.

– Где тюбетейка? – спросил Стив.

– Посвети на себя и не задавай глупых вопросов.

Посветил на себя.

Без-тюбетейки сказал:

– Владычица морей!.. Какая встреча!

– Что ты делаешь тут? – спросил Стив строго.

– Стою и не пропускаю.

– Меня?

– Всех. И тебя тоже. Других пока не было никого.

– Я иду за волчками.

– Там нет волчков.

– Почему я должен верить тебе? – спросил Стив. – В лесу очень много волчков.

Без-тюбетейки сказал:

– Я потерял машину.

– Это запой, – сказал ему Стив.

– На себя посмотри, приятель! Ты в курсе, что у тебя корзина в руке?

– Я угорел.

– А для чего?

– Не знаю, но я теперь угорелый.

– Держись, приятель! Главное – не расслабляться. Ты не одинок, всегда помни об этом. Я потерял всё. Машину, тюбетейку, жену. Молодость, надежды, солнце. Ты уверен, что сейчас ночь?

– Твёрдо!

– Хорошо тебе. У тебя есть цель. Представления о Вселенной. А выпить… есть у тебя?

– Нет.

– Тогда на!

В руке у него возникла уже открытая бутылка, и он протянул её Стиву.

Впервые в жизни Стив пил водку из горлышка.

Без-тюбетейки выпил вторым.

Он спросил Стива:

– Одного не понимаю, почему ты не хочешь меня пропустить?

– Ты свободен, – сказал Стив, отстраняясь.

К своим переводам из поздней Ахматовой, опубликованным в третьем номере The Findings, Стив Роут предпослал небольшое вступление, в котором среди прочего признавался: “Невозможно забыть воздух Комарово. В знаменитой «зелёной будке», до сих пор принадлежащей Литфонду, я провёл полночи и встретил рассвет в дремучем лесу. Я вернулся из Комарово совсем другим человеком”.

В этих словах молодого переводчика некоторые нашли претензию на обладание особыми моральными правами, допускающими прерогативное понимание предмета. Другие здесь распознали намёк на какой-то реальный опыт, о котором автор не желал распространяться. Как бы то ни было, признание выглядело по меньшей мере загадочным. Что за ним стояло и стояло ли вообще что-нибудь определённое, сказать трудно, и, может быть, всех труднее было самому Стиву. Он действительно избегал рассказывать о своём посещении Комарово, а что до встречи “рассвета в дремучем лесу”, то, помимо этого неясного высказывания, никаких других свидетельств о своих ночных лесных приключениях Стив общественности не предъявил – ни печатных, ни устных. И на то было немало причин, главная из них – он ничего не помнит.

Между прочим, изучая позже карты местности, он обнаружил географический казус: Чёрных озер оказалось целых два – оба лесные, совсем небольшие, соединённые короткой протокой. Официальный лимноним (разновидность гидронимов) представлен во множественном числе и относится к обоим вместе – Чёрные озёра; при этом каждое из озёр не перестаёт само по себе, подобно соседу, быть Чёрным озером. Вызволением из зоны неопределённости (Стиву хотелось думать об этом такими словами), проще сказать, своим спасением (Стив, правда, не совсем ясно представлял от чего) он был обязан восточному озеру, в которое, судя по карте, впадал Чёрный ручей. О Чёрном ручье память Стива молчала, Стив даже не знал, дошёл до ручья или нет. После прощания с Без-тюбетейки, вполне сносно запечатлевшимся в сознании Стива, и до самого озера всё заместилось в его мозгах мраком беспамятства, озаряемого редкими вспышками