Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

которую он никогда не видел. Даже мелькнула неправдоподобная мысль, что перед ним и есть Светлана Крючкова, но думать дальше в этом кощунственном направлении Стив себе не позволил.

Глагол “пережить” снова овладел рассеянным вниманием Стива. Теперь “переживёт” ему мнилось глаголом прошедшего времени. Мерцало в уме ещё какое-то слово, вспомнить не мог, Стиву казалось, оно имеет лично к нему отношение. “Пережиток”, – вспомнил Стив. Он не был уверен, что правильно понимает значение слова, но это слово о нём: Стив и есть пережиток. Он уже был сегодня подкидышем. Подкидыш и пережиток.

– Так и будем сидеть? – спросила Ахматова и показала глазами на “маленькую”. – Нет, нет. У меня налито. Себе.

Стив плеснул себе.

– Давай, не стесняйся.

Выпил.

Он видел, что Ахматовой нравится, что он и за неё тоже. Он не говорил: “За вас”, он и так пил за неё.

Оказалось, что вместе с кружками он принес ещё с веранды хлеб – два кусочка. Одним закусывал. Ахматова одобрительно следила за ним. Он не знал, как быть с другим кусочком. Он протянул другой в направлении кружки Ахматовой и вопросительно взглянул на Анну Андреевну. Ахматова молчала. Тогда он взял на себя смелость положить кусочек хлеба на её кружку с водкой. Что-то такое он видел в кино.

Ахматова молчала, и Стив упрекнул себя за то, что не поступил так раньше.

– Извини, что касаюсь этой темы, друг мой, но, по-моему, ты поступаешь с Линдой по-свински. Если уж рвать отношения, значит, рвать. Но нельзя человеку внушать слепые надежды. Или всё дело в ее отце? Чувствуешь от него зависимость? Но тогда, друг мой, это вдвойне гадко.

– Анна Андреевна, – пролепетал ошарашенный Стив, – отец Линды тут ни при чём, честное слово.

– Может, тебе неприятно слышать это, друг мой, но я хочу, чтобы тебе было известно, что я думаю про твою Милли. Твоя Милли круглая дура, я сильнее скажу – стоеросовая. Кукла. Пустышка. И ты сам это прекрасно понимаешь. Ладно бы она просто смазливой глупышечкой была, но ведь она ещё и на подлость способна. Может быть, ты не знаешь, как она поступила со своей же сестрой? Или если ноги длинные, то всё можно прощать? Мне страшно за тебя. Не пей из копытца, козлёночком станешь.

– Анна Андреевна…

– Катя, конечно, девушка с приветом, однако из этого не следует, что ей не надо было сегодня позвонить хотя бы. Ты даже ни разу не вспомнил о ней. Только не говори, что она к тебе сама приставала. Ну хорошо, хорошо, в Англию ты её всё равно не возьмёшь. И правильно. Стихи она пишет плохие.

– Катя хорошая, – сказал Стив.

– А Арина?

– А при чём тут Арина?

– Хоть бы кто-нибудь из вас объяснил ей, что нельзя рифмовать “утро” и “перламутра”. Сто лет назад уже нельзя было. Ладно, делайте что хотите. Мне-то какое дело, действительно. Я, собственно, о Линде… Грустно это всё, грустно. Разлюбил, так не притязай больше!.. Нет, он, видите ли, стесняется родинки на её щеке. Да если бы не ты, она бы не пошла под скальпель.

– Там не скальпель, Анна Андреевна, там другое. Просто у меня есть знакомый косметолог, очень хороший… Вы, может быть, не знаете, операция пошла ей на пользу.

– Ну конечно, ты много знаешь!.. Раньше нас любили такими, какие мы есть…

– И теперь то же самое, Анна Андреевна!

– Пожелать смерти близкому человеку. Да ведь это ж чудовищно, просто чудовищно.

– Не было такого, – сказал Стив.

– Не было? А на пляже в Египте?

– Анна Андреевна! Всё было не так. Линда заплыла далеко, я ждал её на берегу. У меня мелькнуло в голове, вдруг она утонет, вдруг на неё нападёт акула. Что делать тогда? Только мелькнуло. Я не пожелал ей смерти. Честное слово, Анна Андреевна.

– Это будешь не мне рассказывать.

– А кому?

Она не ответила.

Стив налил ещё себе и нервно выпил.

– И ещё попрошу вас, молодой человек, – она перешла с ним на “вы”, – пожалуйста, перестаньте распространять слухи, что “будка” и “будущее” однокоренные слова.

– Это было давно, Анна Андреевна.

– Не очень давно. Не далее как в прошлом году на конференции по известному поводу вы читали свои переводы, а заодно высказали предположение, что Ахматова комаровскую дачу нарекла “будкой” в честь глагола “будет”…

– Я объясню, как было. Мне тогда показалось, что вы слово “будка” могли бы интерпретировать в стиле Хлебникова, как неологизм, восходящий к слову “будет”. Помните, “будетляне” у Хлебникова? Мне показалось, что, произнося “будка”, вы должны были вспоминать “будетлян”. То есть из глагола “будет” вы как бы производили существительное с уменьшительным суффиксом. “Будка” – это как бы приватный фрагмент будущего, может быть, даже квант будущего, но очень личного, не связанного с большим временем. Если переосмыслить вашу метафору “бег времени”, это не “бег”, а “шаг”. Просто “шажок”. “Шажок” в предстоящем. Вот, скажем, сейчас – здесь и сейчас. “Будка” – это микрособытие, понимаете? Так мне тогда представлялось. Теперь я не держусь за эту идею. Она мне давно уже показалась сомнительной.

– Сомнительной? И это вы говорите мне? Не сомнительная, а бредовая!

– Согласен, – охотно покорился Стив.

Помолчали.

– Анна Андреевна, может быть, это лишнее, но я должен сказать вам: я чрезвычайно высоко ценю ваше творчество и просто люблю вас как человека. Это единственная причина, по которой я здесь.

– Знаю, знаю, – пробормотала Ахматова и вдруг повеселела. – Что же получается? Прошлое – это, что ли, прошловка, да?.. Нет, прошивка!.. А настоящее? – Она глухо засмеялась. – Что ли, настойка, да?

Стив тоже засмеялся – принуждённо. Странно было, что разговор только о нём. А столько можно было вопросов задать!..

– Прошивка, настойка, будка, – похохатывала Ахматова.

– Анна Андреевна, а вы сейчас пишете?

Смех её медленно затухал. “Не надо было”, – подумал Стив.

Замолчала. Стив слышал её тяжёлое дыхание.

– Только в стол, – тихо сказала Ахматова, настолько тихо, что Стив мог и ослышаться, и добавила ещё тише (да так ли сказала?): – Цензура была, а тут ещё круче.

Вспомнил! Не рассказать ли ей о цензуре весёлое? Как он сам нашёл цензурное вмешательство в советское издание “Робинзона Крузо”. Он один знает секрет “Робинзона Крузо”, вышедшего в Ленинграде в 1955 году, – в область его интересов эта книга попала совершенно случайно. Чем же данное издание отличается от всех английских? А вот чем. О том, что Робинзон делал стул, там сообщается в записи от 12 ноября, тогда как в оригинале он мастерил стул – 7-го. Так в дневнике Робинзона. Ещё бы! 7 ноября – священный день,