Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

и его напряжение меняется в зависимости от почвы, от местности? Мы всю жизнь являемся как бы его частью и регистрируем колебания по теням, которые со времён пеласгов или там греков нашли неправильную телесную форму. Конечно, неправильная форма, потому что на неё уже повлияла материя, ошибочно рассматриваемая как безжизненная, мёртвая. По крайней мере, мы фигурируем по старым схемам, будь то Эдип, будь то Клитемнестра, будь то Амур или Психея. А Психея, которая сама ткёт себе платье, есть всего лишь слишком телесный символ работы группы газов мир-земля-душа, действия в нас жизнесмерти. Греки это чувствовали ещё смутно через свои антропоморфические формопредставления. Образы мифа – это амплитуды и частоты, которые держат нас в напряжении – тем более что они действуют только в нашем втором подсознании. Мы видим комплексы так называемого психоанализа: это грубые, телесные состояния душевного газа в грёзах, а это – вторая степень: однако Земля, где находится действительность, остаётся для нас тёмной, тем более что мы видим слишком много образов.

Я хотел бы, пожалуй, найти аппарат, который улавливал бы наши мечты как цветной звуковой фильм: он давал бы сведения о глубоких разлуках, которые мы постигаем только в снах, однако он ничего бы нам не сказал об элементарной природе нашего душемирного газа, который, будучи подчинён солнцу, луне, парит в нас и даёт нам жизнь и чувства. Даёт взаймы, я бы сказал.

Ибо наши тела заряжены фобиями, и мы утверждаем себя из безрассудства, полного страха перед миром. Пожалуй, я хотел бы знать….

Ни Ара, ни Малышка не отвечали. Тем более что теперь дорога вела прямо вниз к Сан-Антонио-Абаду, оставив Гала при его мыслях, которые Ара находит просто глупыми и безвкусными.

Всё-то он несёт околесицу про сексуальность, потому что вечно хочет. Постоянно хочет залезть на меня, поэтому должен раскрывать мне душу, газ! Какие глупости! И какое мне дело до его доисторических прототипов! Они отнимают у меня мою личную свободу или должны меня лишить её. Тем самым он находит предлог втыкать в меня то, чего у него в избытке.

И он ещё говорит что-то про психоанализ!

Она посмотрела на меня. Она посмотрела мне в глаза. Я посмотрел на неё. Я посмотрел ей в глаза. Почём мне знать, видела ли она меня. Почём ей знать, видел ли я её. Никогда не можешь знать, что видишь, когда смотришь на другого. Не можешь знать, видит ли другая, что её видят. Зрение беспредметно. Зрение – это восприятие воспринятого. Что можно воспринять, то не отпадает. Я не отпал. Мой глаз не отпал. Её глаз, глаз другого, не отпал.

Но я же знаю, что она другая, или она лишь другое, отпавшее от меня, которое я вижу как другое, потому что оно выглядывает из меня. Как что-то может заглянуть, если оно выглядывает. Этого не понять, не увидеть. Я не могу увидеть то, что другая просматривает.

Может, я её вижу, потому что она меня видит, или она меня видит, потому что я её вижу. Или мы оба видим Ничто. Или Ничто видит нас обоих. Может, это оно самое: мы оба видим, потому что мы Ничто. Иначе бы мы поранились. Хочет ли она меня поранить? Хочу ли я её поранить? Мы оба не хотим Ничего. Мы на это всего лишь посмотрели. Посмотреть – это тщета. Посмотреть ничего не стоит. Посмотреть стоит лишь одного мгновения. Это мгновение, когда Ничто становится Всем, потому что Всё не существует. Упразднение мгновения.

Столяр поставил в комнату три стула. В пространство высокой залы. Куски дерева разной длины, хорошо оструганные рубанком, столяр распилил на разные короткие части. Он подогнал их друг к другу в виде полой четырёхугольной коробки, снабдил их перекладинами, а одну сторону сформировал в виде спинки, потому что сделал ножки вдвое выше остальных. Деревянный скелет полого корпуса теперь воплощал идею стула, обретшую форму. Хорошую, добротную работу проделал столяр, он старался долго и неторопливо, и вот из Ничего сложилось пространство для функции. Чтобы стул действительно стал стулом, столяр велел сплести верёвку в виде кос, и когда это было исполнено, столяр отнёс остовы стульев к соседу-плетельщику. И тот искусно переплёл верёвки к середине уменьшающегося четырёхугольника срединной рамы. Когда всё осторожно и по порядку было изготовлено и закончено, завершённые эти три стула, укреплённые и утвердившиеся в себе, безупречно возвышались над полом мастерской.

Снова пришёл столяр, он осторожно отнёс эти три стула, вставленные друг в друга стопкой, в Кан Местре, в Бенимузе. Только придя, он поставил свои изделия, уже поодиночке, но тесной группой, в высоком просторе в центре белой sala. Столяр показал хорошую работу и теперь ушёл.

И вот они стоят, сколоченные из тёмно-коричневого дерева, с сиденьями, сплетёнными из пеньки: три стула.

В помещении высокой белой sala. Тесной группой, как будто их пространственную решётку никогда не разрушить. Как будто они несут охрану перед распахнутой входной дверью, как будто они замкнулись отторгающе по отношению к семи белым ступеням лестницы, ведущей наверх к комнатам.

О, какое ремесло, какая структура, какая устойчивость: три стула поставил столяр в пустое пространство высокой sala. Из дерева и верёвок. Функция обрела форму.

Р. Хаусман. Три стула. 1934

…так уж мы неисправимы, так неизменны мы, европейцы, приученные к привычным вещам, что дом, пространство, составленное из балок и камня, из цемента и извести, становится домом лишь тогда, когда троица стульев разрядит внутри него свою бытийную структуру. Пустая прежде sala лишь теперь заряжена настроением закрепить те места, где беспокойные ноги, тела, руки и ладони найдут себе место. В их структуре находят себе место запутанные жесты. Туда ли им, сюда ли, за голову, можно раскинуть конечности, можно вытянуться в струнку, можно отвалиться на спинку – место сидения есть точка успокоения, из которой ВСЁ ЭТО можно постичь надёжнее всего: сидит на стуле человек.

Три стула поставил в белой высокой sala, оставил здесь столяр. Три места назначены им навсегда: окружать стол, создавая центр для многих дел: есть, говорить, сводить счёты, строить планы, отдыхать. Три стула вокруг прямоугольника стола, клетка жизни Кана Местре, которая теперь лишь начинает разворачивать переплетение своих пространств для жилья. Только теперь видишь трубу для отвода газов над кухонной дверью, только теперь знаешь, что она здесь ни для чего иного, как проводить в небо невероятные запахи через темнолéсное балочное перекрытие. Знаешь, что входная дверь должна проливать весь свой свет в sala,