Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

ночи, чтобы разбудить людей. Вот такие у него придумки. Он очень ленивый, но он может себе это позволить, потому что у него есть деньги. Итак, что он делает? Он покупает бочонок вина и резиновый шланг. Бочонок на плечо, шланг в рот – и так идёт с другими рыбаками в cala Корраль. Он всегда пьян. Поэтому его все боятся, ведь у него полные карманы динамита, а когда он не пьёт, то курит. Когда ему весело, он швыряет свои петарды в воду где ему в голову взбредёт. Но надо быть осторожным. Рыбалка с динамитом запрещена. Иногда тут плавает таможенная лодка, «Табатера», если они его застукают, то выпишут штраф.

Бондамун. В памяти возникает худой высокий человек в чёрном. Большой нос крючком между тёмных глаз, чернобровый. Дон Кихот. Бондамун. Вольнодумец, все над ним смеются, и все его боятся.

Топая вперёд, Йост ещё припомнил приключения одного из братьев Де Крео, или что Мигуэль Безорре кладёт в свою brasero[101] железные гвозди, чтобы избавить себя от неотвратимого отравления каменноугольным газом, и ещё множество разного, чего нигде больше не услышишь. Кто мог знать, что Мигуэль разговаривает во сне, и что его жена-ревнивица подслушивает, как он выбалтывает то, чего нигде, никогда, никому…

Ведомые дальше тропой. На платформе входа в лощину стоит сооружённый белый куб: Цистерна. Это вдовы Пурман. Рядом валяется на земле cantaro[102].

Шагая, проникают в длинную вырезанную в скалистой почве щель. По сторонам узкой тропы поднимаются как стены каменные бока, внизу растёт трава, что-то ещё растёт. Идут дальше, маршируют. Зелень растёт и на узких полосках земли, сопровождающих этот полый проход по обеим сторонам.

Длинный и однообразный, однотонно тянется этот путь до cala Корраль, среди холмов средней величины, которые есть не что иное, как обстоятельное заполнение пустоты. Отсутствия.

Сдвигаясь всё ближе, эта земная щель суживается до малого прохода. Дальнейшее продвижение растягивается между тощими кустиками, окружёнными можжевельником средней высоты, возвышенность поднимается. Отсюда не подумаешь о море, даже если подозреваешь его близость. Зато скалистые отвалы начинают расходиться в стороны, растительные кусты распространяются как дикие, заброшенные посадки: поднимается caña. За следующим поворотом дороги видишь под усилившимся светом неба маленькие белые бараки, которые по мере приближения тянутся излучиной вправо.

Cala Корраль. В которой до сих пор сквозь йодистый воздух пробивается преобладающий дух эфирных смол.

Р. Хаусман. Кала Корраль. 1934

Серо-коричневая каменная стена под плоской крышей. Это мой лодочный сарай. Йост достаёт из кармана брюк ключ, открывает узкую деревянную дверь. Все входят. Темно. В темноте можно увидеть в полоске света ещё одну, вторую дверь. Видим тёмные очертания всевозможных предметов. Йост шагает вперёд, отпирает засов: медленно раздвигаются деревянные створки, словно зевающая пасть, оттуда выплёвывается неожиданный вид на маленький рукав или морской залив, ограниченный по бокам доломитовым крошевом слева, можжевеловым лесом на низком холме справа. Посередине, на тускло-коричневой полоске водорослей маленькая лодка, выкрашенная в зелёный цвет: тамбау.

Теперь все четверо идут к судёнышку. Утопая стопами в мягком покрове водорослей. Медленно-длинноволново плещется о песчаный берег вялое Средиземное море. Длинный волок. Бухта, открытая на запад. Надёжное убежище среди скалистой защиты от противного ветра. Cala Корраль. Это же означает загон, стойло?

В изгибе бухты, выстроенные в ряд, словно деревянные зубы челюсти, вставлены белые кубики, иногда по два – один поверх другого, лодочные гаражи других рыбаков. Вон там на крыше стоит Бондамун. А чуть позади него Мигуэль Безорре. С любопытством разглядывают пришельцев. Ещё никогда не бывало женщины в cala Корраль. А тут сразу две. В таких коротких юбках, что их ноги до колен – о, и вправду, полные греховной округлости икры, голые, намекают и на другие прелести. Поскольку вокруг тамбау ходят иностранцы, увидишь и красивые наклоны.

Да, тут наклоняются и мужчины, и женщины, или женщины и мужчины, вокруг четырёхметровой лодки, чтобы исследовать её ванты и шпанты, проверить их, ознакомиться с её полым чревом, обросшим ракушками. Следовало бы получше смотреть за лодкой-то. Смолить её. Да и краска потрескалась, пересохла. Хорошенькая маленькая игрушка, ровно на одного мужчину. Пробуждает в собственнике воспоминание о затерянном индейском селении, южнее Пернамбуко. Тамбау. Там я жил три года. Молодым парнем.

Уже стало упражнением. Обыкновением – пойти в этот маленький fonda, ступить в вечер, усталый, разгорячённый долгой ходьбой. Назад в Сан-Антонио-Абад, крутой подъём незадолго перед деревней, или менее утомительный от cala Корраль, cala Баделла, cala Молинс.

Войти, изжаждавшись, налить чинзано с содовой, удивлённо и с облегчением оглядеться в этой каморке сеньора дона Лоренцо Карбонеля. Так его зовут. Читал в напечатанном документе, вставленном в рамку под стекло на стене. Над дверью старая вывеска “Movimiento de Isquierda”[103]. Дон Карбонель, Лоренцо, певец, демократ.

Йосту это не нравилось, и мужчина ему не нравился. Длинный, худой, узколицый, с длинным острым носом, тёмными угольными глазами, седыми гравированными волосами над морщинистым лбом. Истинное лицо демократа. Йосту нравится лицо из Кана Бодья: фанатичный, грозный, мрачный характер. De rocca tiene el pecho y el aspetto fiero[104]. Вот точно карлист[105] или националист.

Сидим здесь, все четверо. Лоренцо Карбонель был однажды алькальдом[106] деревни. Он не умел писать ничего, кроме своей фамилии, с изящным завитком. В конторе он появлялся в половине одиннадцатого, брал свою гитару и играл. Он полагал, что музыка подходит ко всему. Для него не было ничего, что нельзя было бы уладить при помощи музыки. Брал своими костистыми кистями гитару, скользя пальцами по струнам, пощипывая их, склонив голову к грифу, – так он сыгрывал себе жизнь. На его патенте на стене можно было прочитать: «Мастер по забою скота», но занимался он только музыкой, помощью иностранцам и немножко приключениями с женщинами. Он мог съесть три дюжины смокв и запить литром воды – и ему было хоть бы что. Он мог часами говорить о политике – и всё всегда кончалось его гитарой и пением. Так текли вдаль его дни, его вечера. Un Hidalgo de la liberdad. Hombre, salud y alegría[107].

Хозяин и слуга в своём fonda, от которого была видна лишь прямоугольная sala через постоянно открытую дверь, створки которой стояли настежь, а проход был загорожен от мух занавесом из тонких металлических цепочек. Напротив – длинная стена, обшитая деревянными панелями. Три деревянных стула. Сверху над ними висит рядом с патентом картина, литография, Фермин Галан[108], герой первой революции. Правый угол sala, левый угол