Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

sala: дверь. К левой поперечной стене приставлен шкафчик для напитков, выкрашенный в зелёный цвет. Перед ним тянется барная стойка с жестяной раковиной для мытья посуды. Стаканы, бутылки выставлены на полках. Железный круглый стол с мраморной столешницей. Стул. Правую стенку украшают два ужасных натюрморта в цветной репродукции. В углу стена, дверь. Рядом с дверью sala маленький стол, пара стульев. Всё это покоится на цементном полу. Над всем возносится крыша из балок. Посередине, словно метеор из чёрного железа и стекла, висит незафиксированный керосиновый фонарь, дающий свет в ночи.

La ombra negra de una mujer…[109]

Pero hombre, ninguna casa es posibile sin mujer[110]. Женщина возле домашней плиты и так далее, ну, понятно. Они тут в Сан-Хосе не штопают чулки, а покупают готовые на вилле. Никогда не видел здешнюю хозяйку, добродушную толстуху, чтоб делала что-то другое, не готовила самую примитивную еду. Как уверена в себе и спокойна эта грузная баба, дружелюбно улыбающаяся изо дня в день, чёрные, как ягоды шелковицы, глаза тонут в жирных щеках над толстым двойным подбородком. Никогда она не носит panuelo[111] – кто знает, кто знает, почему. Всегда-то у неё пробор в чёрных, жидких волосах. Перед собой она несёт molto tabacco[112], огромный бюст и толстый живот, всё остальное тонет в метрах складчатой чёрной юбки. Из-под платка, покрывающего плечи, видны крохотные детские ручки. Если она сядет, маленькому стулу под ней станет тяжело.

Дочь – сеньорита Каталина – в толщину не составит и трети матери, мягкое, преданное существо, ожидает со дня на день жениха Антонио де Чейз, заносчивого парня, который никак не хочет решиться на скорую женитьбу. Кроме того, что Каталина немного помогает своей матери на кухне, она шьёт бельё, просиживает вечера в sala у маленького круглого стола с мраморной столешницей, ждёт-пождёт суженого, ждёт-вслушивается, а когда он запоздало является, она ждёт его скупого шепотка, который никак не ведёт к женитьбе. Но иногда Каталину покидает покорность судьбе, и вечером она поёт под гитару отца, дона Лоренцо Карбонеля. Мягко, как голубка, она издаёт какое-то воркование про corazón y amor. La pobrecita fuerte – amor gimo y suspiro – como ultimo remedio contra la muerte…[113]

В Кане Местре Ара одна.

Я хочу навести порядок в мыслях.

Разве я не говорила Галу ещё год назад: пути сходятся, какое-то время идут рядом, даже вместе, но вынуждены потом снова разойтись. Он так до сих пор и не понял. Считает всё это литературной болтовнёй. Я же остаюсь при своём убеждении, что будут непременно последствия, и я должна их нести.

Ара приходит с пачкой бумаги, которую достала из чемодана, садится к столу, перелистывает.

Ара перелистывает свои записи. Посмотреть, чего я там понаписала. Этот Гал, мне приходится писать торопливо, пока его нет, такое случается редко. Висит на мне как репей. Я думаю, я здесь понаписала кое-что для психоаналитика. Надо бы перечитать.

«Королевская дочь скрывается в тёмном лесу, где она должна работать на свою мать, у которой в стойле стоит конь, умеющий говорить. Конь умеет говорить, но он мерин. Однако говорить он может, только если верхом на него сядет девственница. Под телесным воздействием девственницы у коня пробуждаются чувства жеребца, и он говорит правду. Мать умирает и оставляет коня дочери. Она говорит: “Я никогда не хотела подчиниться мужчине, но один пришёл однажды и взял меня против моей воли во сне. Ты его дитя. Я превратила его в коня, которого кастрировала, чтобы он уже ничего не мог причинить женщине. Итак, этот конь твой отец и вместе с тем его постоянно будет охватывать родовой инстинкт, когда на нём поскачет твоя девичья невинность. Он выведет тебя из леса в мир, но берегись, он хотя и понесёт тебя навстречу Предопределению, но постоянно будет ревниво пытаться разлучить тебя с ним”».

Ничего, сойдёт. Но не говорит того, что я хотела сказать. Начну заново. Этого слишком мало. Не было времени.

Да, я вижу, я должна писать по-другому, по крайней мере неприкрыто всё выражать хотя бы для себя самой.

Я, от которой по сомнительным причинам постоянно утаивали действительность (так что я могла составить себе представление о ней, только подвергаясь опасности), пью теперь эту действительность естественно, как живую. Но это всё же не твёрдо, и это нельзя сжать в достоверность и незыблемость.

В каждый момент, когда я верила, что во мне может скопиться то, что принесёт плоды, станет, быть может, кристаллом, я снова и снова переживала разочарование: оказывалось, что я лишь почка, даже не зародыш – и как раз это я ощущаю как живое и, осознавая весь путь, жизнь как «Дальше», как рост, я ведь должна приветствовать этот путь, эту плывущую земную орбиту, прилепившуюся к Ничто. И многообразие. И целеустремлённость, которую вообще никогда не принудить –

Изначально я так думала, когда была совсем юной, но сокрытие всякой действительности вынудило меня встать на этот путь, на преодоление моей личности, которая в конечном счёте вышла на добровольный отказ от действительности. Это уже не было больше живым. Моя жизнь, кажется, идёт дальше только в силу готовности разбить моих идолов. В настоящий момент я сижу поистине скромно под обломками.

Единственное, что подвигло меня к преодолению личности, это умение отпустить не только материальные обладания и обладания чувств, но и вышеупомянутые пути. Я вижу: распространиться, размыться. Не это ли и есть раствориться без начала и конца? Или для этого ещё что-то требуется? Мне интересно.

Ара берёт новый листок. Я хочу сказать это ещё точнее, ещё отчётливее. Она больше не знает, пишет ли она Форду или ещё думает о Гале: А знаешь, это, вообще-то, намного радостнее – явиться в мир женщиной: мы намного легче встраиваемся в поток жизни, когда мы сами не считаем его ниспосланным нам, размытым, запруженным и опасным – оттого лишь, что большинство женщин всё своё могущество продают одному мужчине или по крайней мере хотят этого, лишь бы только удобно и безответственно жить. Вот уж поистине чудесное содержание жизни. И вы приукрашиваете эту высокую цель жизни ореолом, чтобы женщины не заметили, как дёшево они продались. Когда, собственно, эта установка на них снизошла? Она же, что ни говори, ненормальна для природы здоровой человеческой самки.

Ты говоришь, я спросила, что есть жизнь – это было по-другому: я, собственно, с 12-го года жизни имела совершенно определённое мнение, но поскольку я с ним вечно сажусь в