Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

палками, образуют тенистую кровлю. Гал вступает в тёмный круг, здесь почти прохладно. Воздух пригоден для вдыхания. Он оборачивается, смотрит на Кан Местре, отсюда, из-под смоковницы: расчленённый на серо-коричневые кубики, они как овцы расположились перед большим белым корпусом Местре, который их охраняет. Охраняет или стережёт? Однозначно стережёт, чтобы ни одна не шелохнулась.

Четыре часа дня. В бликующем раскалённом пространстве стоят мертвецы оцепенелого подземного мира, от которого отпрянуло защитное, прикрывающее море. Не осталось ничего, кроме камня, сухостоя, окостенения, воспоминания. Круг молчания сомкнулся позади мира и заледенел. Тут Гал пошёл назад в дом, на коротком пути его опять сжигала смертельная звезда Жар. Он отодвинул занавеску, что прикрывала входное отверстие этой каменной вагины, перешагнул через порог и снова очутился в прямоугольном одиночестве, дома в sala бело-голубой могилы оцепенения.

Тишина. Вынести тишину. Что заставляет горы устремляться в небо? Они торчат оцепенело, без вопросов. Стоять так и ждать поздней порой. Одиноко таращиться в сад. Но я не стою. Я сижу здесь, печальный зверь, отупелый в четырёх стенах sala. Сметённый в кучу камней расспрашивать ветер. Целиком окружённый островом, один в море и мире. Почему горы спрашивают, de donde vienen los agujeros en el queso[92]. На это никто никогда не ответил. И я тоже отправился на поиски Ничего. Однако же горы так по-китайски торчат. Тёмные их очертания как нарисованы. Широкой кистью. Вкрашены в синее серонебесье. Отчищенные скребницей, что та сивая кобыла. Неужто никогда не трепетала под оком рысака. Испуганно смотрит на тебя сквозь старые страхи. Этим бы горе-горам неповадно было торчать из воды словно зубцам стены. Да кто их спрашивал. Посаженный в sala белого брюха, недвижный, словно дуновение дыханья, невесомый, как облако на проборе коробки. Посаженный в эту коробку, чтобы забыть о движении. Не будешь же расспрашивать желудок, не скажут же кишки: мы станем землёй. Сидеть тут, чтобы быть. Отделённый от камня лишь воздухом. Ты дышишь, и ты втягиваешь его внутрь себя, побелённый стеновой камень. Ты должен стать ближе к смерти. Тогда всё станет камнем. А как же иначе. Время пальцами хватает в пространстве широту и считает: нет. Из всех щелей и трещин, верхушек и концов вылезает дление, терпение. Постепенно начинается дождь. Дрожь и озноб, и липнет, лепится, налипло на сиденье, эй молния, всё утекает навеки в заключение сумерек, поток времени, течёт, льётся, мечется, крадётся сквозь тебя, что толку спрашивать его, оно – Ничто.

В камне лиц, зеркало-печать, в которое не бросить взгляд. Утонешь.

Побитый временем, пространством, пухом смастерённый. Кто тебя вырубил, какой скульптор. Дай твои ладони посмотреть глазами, стены как вечность, отряхнувшая тебя. Нет, нет, она мала, она лишь маленькое время, тупое минуто-часов растеканье. Растопыренное стояние, ждание, погоди, хочу сделать многое, МНОГО, очень много, и всё-таки ничего.

Белая стена стеновых камней, кажется, стенает, плачет по тебе.

Ты не камень, поскольку ты был, а это нечто другое, чем ты ЕСТЬ: «теперь» равносильно былому, в котором стоячие волны, бьющие тебе в грудину, разбитые, истерзанные останки «казаться-быть». И ничто не движется. Ничего не снести. Здесь.

В этой sala простодушной злобы пустота.

С именем Кан Местре, где улетает время, где пространство изгибается, где бытие хотело – или нет, стояло тихо и кормило грудью, и всё было ложью и врало, потому что одно добавлялось к другому, а ты был хозяин и мастер.

Что Земля всё же треснула, расщепилась, ощетинилась: да, поднимайся, вставай и чисти щёткой. Пыль камней жаждет в первую очередь времени. Почему время так каменно каменеет, почему камень так временно временеет, а горы корячатся в зеркале?

Луна посылает серо-красную блёклую известь потоком на совино-коричневую землю, утробные кваки лягушек, зов неясыти, низко летящей в студенистом воздухе, послан навстречу луне. Холодно светится беззащитно подставленная терраса Кана Местре, фосфоресцируя в чёрном оперении гор и долин Бенимузы.

Маленькая, плоская, прямоугольная терраса, высшая точка чёрной земли, вокруг которой всё проходит, всё.

Гал идёт снаружи – запирающая прямоугольная пасть puerta[93] – в sala, oh cosa hermosa, las vigas tan negras, accurucando el espacio, la cueva, llamada el porche, casa humilde de los campesinos ibizencos. Es escuro. Cueva rectangular de los hombressigales[94].

Он берёт низкий прямоугольный стол, ставит два шезлонга в дрожащее пятно лунного света, на котором они стоят как погашенные. Темно, нерезко, недревесно, нематериально, обрывки световых нитей из обсидиана воздуха. Гиль-иит, гиль-иит, кричит птица. Холодящая дрожь проходит по телу Гала. Он смотрит вверх, в котёл лазури. Небо. В нём словно светлячок, светящийся кончик невидимого насекомого – убийство. Полная луна. Снова кричит чабарлик… Теплоту посылает маленькое пятно, зона трения земной коробки спичек ночи, земля Бенимузы, накатывая Галу на ступни. Прохладно-влажный, слабо-слабый ветер поглаживает его руки, щёки. Женственно проливает своё свечение небесный родовой круг сверху в меня. Isla blanca, buen retiro! Como? Retiro?.. Que vols, germans? Dos eus veen mes que un. No[95]. Лунный глаз видит больше, чем два глаза Гала. Проницательно глядит луна, лунные соски, сквозь деревья, сквозь кусты, сквозь дом и дуновенье.

Кан Местре. Источает утробное женское тепло. Растянувшись в длину, accurucando[96], жилое животное долгих крестьянских поколений. Дом-оболочка тайной сексуальной работы de los muertos que mandan[97]. Занавес, днём он белый призрак, теперь же веко в ночи, предохранительная плева перед тёмно-женской комнатой. Бабья крепь. Сбоку два деревянных обрубка, они хотят, взобравшись на стену сверху, учинить тайную работу фаллоса. Гигантским губам входного отверстия этого грота матки. Занавес портика Кана Местре. Гал, мастер-хозяин, одиноко стоящий в лунатическом луче.

Гал, ткань внутренности, зябко съёживается, потом разворачивается от сокровенного нервного ствола, medulla oblongata[98], разлагающего холестерин, вскрывая содержание нитрит-нитратов своего языка, словно зажатого в тиски, посылая испытательные лучи в окружающую сферу. Встречно, вплетая его, вчерашние пространства – такие как зародыши медуз в крововодах моря, офирно-тёмные околоплодные воды всех образов могущественно-синей ночи. Дрожащей, растущей, звучащей ночи́.

Гал – больше не ОН. В Гале, из Гала растёт ОНО, которое молочно распространяется рядом с ним, вне его, ВНЕ СЕБЯ, на которое он не в силах взглянуть.

Бумажная оболочка, пустая, стоит, идёт, он, оно, его тень, идущая рядом. Его плоть, кости, внутренности впитали в себя клетки этой чёрной груди: ночи, туманящего и затуманенного, шаткого, растущего, самопорождающего молочного существа. Жилистого и железистого, произрастающего как тонкая восковая свеча, кристальный мох, на растениях, на камне, на пахотном слое, из сферы в тёмнокровной пене.

Внутри неё парит