Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

чтобы всё ясное оставалось постоянно и полностью видимым, ибо отныне известно, что dormitorio[85] защищают темнотой все тайны, которые никого не должны касаться, когда мужчина и женщина, живущие в доме… знаешь, что в пространстве с промежуточным полом, пространстве, которое делит sala горизонтально, может спать ещё один или одна. Что семь чистых ступеней лестницы у стены имеют смысл проводить вас туда, что в полутьме чулана по другую сторону двери было пристанище мула (поэтому каменный пол так и остался неровным)… понимаешь, что эти вытянутые в длину, тёмные покои не имеют другого доступа света, кроме полости горшка без дна, вделанного в потолок, ибо горшок больше не мог и не хотел иметь дела с кухней, теперь точно знаешь, что днём узкая дверь в толстой поперечной стене стояла открытой, должна была стоять, ей надо было открываться на лучисто-белую круглую нишу в кубической цистерне, глубокой шахте, наполненной водой редких дождей, даже углубление для стирки в каменной подставке у кухонной двери понимается теперь безошибочно в своём назначении.

Этим срединным местом и центральным пунктом, образованным тремя стульями и столом в глубокой коробке белой sala, вдруг чувствуешь себя структурированным, вставленным внутрь единичного места, которое только теперь для нас европейцев se’s casas[86], составляющий некоторое отграничение и заполняющий его: Кан Местре. Сознание длящегося пребывания…

Стол, прямоугольный стол. На нём: бутыль, раздувшаяся, зелёная, увитая светлой соломой. Арбуз, тугое тёмно-зелёное пузо, беззастенчиво показывает красную утробу. Поверх него, от мух, прозрачный купол из чёрной проволоки.

Стол, древесное четырёхногое. Прямоугольная спина, на четырёх ногах. А вокруг него три шезлонга, длинные кости животных, каждый есть гроб. Занавесьте их саваном, натянутым между косыми перекладинами. Тихо. Тишина.

Гал сидит на стуле, на четвёртом стуле, четырёхугольной виселице, приспособленной для сиденья при помощи плетёной травы esparto. Здесь место повешения Гала. Он осматривается в sala: белое, белёное, с голубоватыми тенями по углам. Тишина. Ара и Малышка спят, каждая в своей комнате. Он не слышит даже дуновения их дыхания. Гал всю половину дня провёл, глядя на слепяще белую cortina[87], которая время от времени покачивала своей подрубленной кромкой от лёгкого колебания воздуха. Дверной проём, этот большой прямоугольник, ведущий на волю.

Гал сидит, нагнувшись вперёд, подвешенный в тишине на тёмно-деревянном стуле. В cista[88], в sala, в Кане Местре.

Местре – это учитель или господин? Господин дома. Высоко вокруг него вздымается дом, обветшалые створки двери как щёки, мысли о которых влекут наружу, однако сетка перед занавесом запирает выход. Семь ступеней лестницы с их тёмными деревянными плашками указывают наверх, в уединённость кладовой и в пустоту. Дверь по правую руку – там чулан, когда-то стойло мула. Пол – шершавая скала, породившая из себя каменные стены, ограниченные сверху поваленным лесом, грозящими тьмой можжевеловыми стволами, изображающими потолок. Тишина. Прямоугольная тишина, в которой долго и медленно смеркается, могила.

Гал не шевелился. Был погребён в долгожизненном камне, обомшелом дереве. Скала парализовала и его, и оцепенелое дерево. Las piedras. Y las vigas accuracandas[89]. Эта тишина. А это был не звук ли? Здесь, в cista материнской утробы. Сон по обе стороны. Как пугает это оцепенение.

Он встаёт. Ему надо выйти. Посмотреть, не уцелела ли где жизнь. Медленно поднимается. Нет, не через широкую дверь sala. Поворачивается, в тёмную кухню. Если бывает могила, то здесь больше чем могила. Камора мертвецов. На полу распластаны в темноте трупы овощей. Тёмно-серая пещера умерших. Идёт к двери, открывает: в лицо ему бьёт яркий мерцающий свет дня. В сине-фиолетовом дверном проёме резная картина: цистерна, молочно-белая ниша. Прямо перед глазами: красный земляной пол, каменистая глина, ведущая вверх на холм. Ничто не двигается с места. Всё замерло в этом смертельном солнце: даже воздух не издаёт ни звука. Мёртвое оцепенение. Это не картина живой жизни. Иссохшая и окаменелая. Колючие ветки перегородили пространство.

Гал выходит из дома, из жилой пещеры теней он медленно выступает вперёд на солнце. Жара ниспадает на него как рубашка. Горячая, слишком тесная рубашка. Гал медленно идёт дальше. Его взгляд блуждает, опережая его, к холму, там стена старого Рампуксета. Дорога обставлена оливковыми деревьями. Они серебристо несут караул, чтоб никакое движение, никакая жизнь туда не проскользнула. Гал сворачивает на голое скалистое плато. Два больших дерева, перекрученных, узловатых, тоже держат вахту. Они повернулись в несколько оборотов, захрящевали свою древесину за долгое время, ожесточились после своего непокоя: теперь они стоят в немом карауле. Их ветви отбрасывают в пространство серебристо-зелёные, пикообразные листья. Масличные рощи, посвящённые богине Танит[90]. Страшное кладбище испарившихся существ, мрачный сон, припомненная ночь, даже в этот ослепительно-жаркий день. Тишина и ни слова. Зажатый между стен, сложенных из слоёв камня, стен, отграничивающих полоски земли; каменные ленты, одна всегда поднимается выше, чем другие. Смертный покой простирается под смертельными лучами. Над ним местами парит зелёный шлейф.

Гал медленно идёт вдоль кубика дома. Впереди печь, круглый купол отваживается, как могила карфагенянина, выпукло выступить между скалистой почвой и каменной стеной. Ночью борзые вспрыгивают отсюда на плоскую крышу. Гал делает шаг за шагом, медля в раскалённой Ниссовой одежде, губительной рубашке этого послеполуденного воздуха, тяжёлого как свинец. Здесь дорожка, тропа сворачивает за террасу Кана Местре. Двумя метрами выше каменная история препятствует дальнейшему пути. У подножия стены сложены четыре белоизвестняковых камня: три огневые позиции. Старая печь для matanza[91].

Внезапно пронзительный крик, клич будильника разрывает кладбищенскую тишь: дррррррдрр…. Цикада трещит. Свиристит так звонко, что Гал вздрагивает. Как же этот звук разрывает покой и пространство! Зной становится жарче, и оцепенение становится жёстче из-за этого звука, механически посланного в остановившееся время. Может, эта цикада хотела разбудить мёртвых? Тут некого будить. Никакого пробуждения не следует за криком. Пронзительным криком, испущенным часовым механизмом. Если бы Танит спала здесь, она бы продолжала спать все века. Высосаны, выщелочены все следы жизни из скалы, покрывающей землю, крышки гроба всех спящих и мёртвых, кто больше никогда не пошевелится.

Р. Хаусман. Кан Алифонсо, Бенимуза. 1933

Как внезапно начался крик цикады, так же внезапно он и обрывается. Гал идёт через террасу перед своим домом, Каном Местре, глядя вперёд в долину к подножию холма Местре, натыкается на противолежащие холмы, холмы Кана Серрас. Бенимуза простирается в солнечном зное, протяжённая ванна, каменные волны, обставленные миндальными, рожковыми, оливковыми деревьями. Инжир. Душистые крупные листья свесили зелёные ладони вокруг его ствола. Ветки, подпёртые