Hyle. Иллюзорное бытие в Испании - Рауль Хаусман

крапиву, я спрашиваю, разве другие думают не так же, как я? Потому что я тогда, конечно, ещё верила: моя цель это прямо-таки Цель, олицетворение, нечто высшее, исключительное. Я ничуть не сомневалась в этом, но мой вопрос означал, вообще-то, ещё больше: разве бывают взрослые, которые думают иначе? Я никогда не была хоть сколько-нибудь социальна. Заботиться ли о яблоне или об одном яблоке, мне это было безразлично. Прежде всего я находила сообщество яблок не более и не менее важным, чем отдельное яблоко. Меня волновало только плодоношение. Выражалось ли оно лучше в виде отдельного плода или в куче, было для меня чисто техническим вопросом. Прежде всего «плохо кончить» никогда не интересует меня как обстоятельство, требующее изменений. Потому что это является свойством, абсолютно не поддающимся устранению из мира путём изменений. Яблоко, которому всерьёз важно лишь сформироваться в самое яблочное из яблок – да чёрт ли ему беспокоиться, идти ли ему к этой цели таким путём или этаким.

Это затянувшееся яблочное повидло отвечает одновременно на твоё выкладывание собственного пережитого и на вопрос, правильно ли было то, что сделано. Во-первых, ведь делаешь всегда то и так, как только можешь, и снова и снова будешь делать так, потому что иначе нельзя – а что у меня? Все любови тоже всего лишь вещи на пути, так или иначе – они ведь будут встроены лишь в целое.

Моя самая основная и, вероятно, самая нестерпимая манера та, что я с детства рассматривала в качестве предпосылки для жизни преодоление личности. Но ревность и, конечно, «месть» – исключительно личные проявления и, разумеется, казались мне давно устаревшими пережитками из незапамятных времён.

Я совсем нетрудный человек в обычном смысле слова – я нахожу, что я при любых обстоятельствах всего лишь благоразумна. Но с этим я, кажется, для большинства людей сомнительна. Это определённо для всех тех, кто гордится своей чувствительностью и нежнострунностью, а всех остальных они считают толстокожими. Их не радует, если я того мнения, что чувствительность носят в себе, а выпускают из себя разве что в преобразованном виде как творчество. Так же безрадостна я, вероятно, и для большинства, потому что всякую исключительность я рассматриваю как болезнь, от которой нужно беречься.

Я придерживаюсь того убеждения, что мозг, во-первых, гораздо чувствительней к щекотке, чем всё, что ниже пояса, и всё, что в сердце, и гораздо чувствительнее, чувственнее и страстнее.

Вследствие этого я считаюсь грубой или лживой, или уж не знаю, какой ещё. Но оттого, что я так думаю, я могу, разумеется, совершенно бесхитростно предаваться сексуальности или Эросу – потому что они для меня совершенно неважны. Но долго это не продлится, если мой партнёр не настроен так же простодушно, или если он и вовсе хочет злоупотребить моей бесхитростностью отнюдь не для невинных желаний – или считает мою бесхитростность притворством.

Я не нахожу мои переживания в этом отношении ни умными, ни глупыми – иногда божественными, временами душераздирающими, но всегда неважными. И это, конечно, обижает тех, кто считает это важным. Хотя это нисколечко не обидно. Напротив, я ведь жду от них значительно большего.

И что же мне теперь, прекратить? Ара несколько секунд размышляет.

Моя мать называла меня человеческим гением. Мою сестру она называла пустоцветом. Неужто она была права? Или неправа? Да, и вот я в процессе и хочу писать дальше.

Моя антипатия к исключительности любого рода, а они предстают передо мной чередой одна за другой, заставляет меня чувствовать моё место в крапиве куда лучше, куда свободнее, чем любая надёжность, ради которой мне пришлось бы как-то проституировать. Эту установку, к которой я должна была прийти внутри общественной формы или семьи и так далее, я переношу на более обширную общность: человечество. Которое, по логике, содержит в себе и все исключительности, и радикализмы, чтобы быть свободным. Я повысила мои требования, прежде всего к себе самой, а затем – как желание всеобщей воспламенимости для этого – к общественности. Требование наибольшего из возможных рыцарств по отношению к сочеловекам, которое должно было проявить себя в добровольном ограничении в материальном и затем, конечно, и в идеальном. (Преодоление личности.)

Как следствие это привело в конечном счёте к требованию преодоления всякой надменной ориентации – ради исключительной политики. Да, в конце концов к отказу от всякого идеала.

Вот отсюда я начинаю беспокоиться (поскольку я легко могу воспламенять людей, особенно молодых, это значит, я несу ответственность), не была ли я неправа, воспламеняя в этом направлении? Внезапно я увидела, к своему страшному ужасу, что «отказ от догмы» в своей последней закономерности привёл опять же к догме, которая уже «без догмы, без идеала, без многообразия».

То есть что это та свобода, которая должна состоять для человечества в гармонии, ведь существует лишь та надёжность, которую я укажу для моей личности, поскольку она меня связывает – то есть что свобода в качестве догмы снова ведёт к диктатуре, причём к гораздо большей, намного больше, чем все маленькие диктатуры, которые мужчины хотят предписывать для совместной жизни либо как «хорошей», как «эстетичной», как лишь «добивающейся признания», только «любящей», да ещё и преподносят их как подарок.

Никто и никогда не дал мне шанса однажды поставить опыт – через разговор, через готовность к знакомству с другим подойти друг к другу ближе. Я-то всегда надеялась, что всё же найду такого мужчину, который поможет мне – а я ему – пережить в укрытии друг друга катастрофы новых постижений. Но и теперешнее моё постижение мне приходится опять находить одной. И снова все будут говорить «да», в точности как и к моим противоположным мнениям. Потому что, конечно, каждая стадия, пережитая мной со всей страстью, приемлема как отрезок на пути.

Р. Хаусман. Вера Бройдо. 1931

Но почему никто никогда не поможет мне продвинуться дальше? Ведь дело не во мне, я говорю «да» – и никто никогда не ответит поощрительно – и ты тоже. Почему я должна каждый следующий шаг нащупывать одна – и потом говорить об этом, и снова без любящего возражения или согласия. Ведь наверняка же кто-то уже прошёл такой же путь, почему он не расскажет мне о нём? Я это всё-таки сделаю. Причем чтобы на этом пути прийти к человеческой общности. Ведь не имеет смысла кем-то обладать – при этом должно выйти что-то более богатое, чем если кто-то старается в соло-одиночку. Ты же сам говоришь, что следует покончить с совместной жизнью (причём речь для обеих половинок идёт о совместной ЖИЗНИ).

Который